Главная Поиск Прямой эфир
Произведений  |  Дневников
Новые
произведения
Рейтинги
Авторов  |  Произведений
сделать стартовой || в избранное
 
 
Соло кленового листа (окончание)
Автор:: Мария Анисимова
Раздел:: 
Проза
Категория:: Сказки
Просмотров::   293
 

 
Так вот, Шурочка Павлова доносила в себе мою маму до тех пор, пока ее отряд не попал в окружение. И во время безнадежного боя, где силы наступавшего противника во много раз превосходили силы оборонявшихся, Шурочка разрешилась от бремени скоротечными родами. От страха и безысходности, от шока она даже не успела почувствовать боль. И с тех пор не понимала, когда женщины, уже в мирное время, могли часами рассказывать о предродовых и родовых страданиях и муках…
Не было никакой вероятности выбраться оттуда живой. Да еще с младенцем. Но она выбралась. Вместе с немногими, кто остался в живых.
У нее потом будут брать интервью… И я стану смотреть на бабулю по телевизору. Она громко и звонко, словно отчитываясь на очередном партийном собрании, будет рассказывать о самом памятном эпизоде на войне. И подробности будут расти с каждым годом… Славные такие подробности. И медали у бабули станут прибавляться, как те самые подробности… И помрет она однажды на митинге, проводимом Коммунистической партией… Это будет в ноябре две тысячи четвертого. Седьмого ноября. На главной площади города… С портретом вождя в руке… Операторы склонятся над ней. И видеокамера скользнет по бабуле, чтобы показать ее в вечерних новостях, освещающих, как коммунисты славного города Николаева празднуют несуществующий уже праздник…
Она меня не любила… Нет, скорее она меня не замечала. Она жила партийной жизнью, вполне заменившей ей семейную, половую и любую другую.
Да, Теодор, да, Женя, моя бабушка пока еще жива. Вряд ли она помнит, правда, тот май сорок первого, тот сарай на Дальницкой улице и велосипедиста Жору, с которым случился у бабули грех…

***
Что, Женька, голова болит? Болит твоя глупая голова, да? И ты боишься, что тебе все-таки укажут на дверь…
Да говори же, Женька, говори… Хоть что-нибудь… А лучше — о главном…
— Знаете, когда Лера у нас появилась… Она такой независимой казалось, такой жизнеспособной… Но я сразу увидел в ее глазах какую-то… побитость, что ли… Затравленность такую… А глаза у нее удивительные были… Черные-пречерные. Как у ведьмы. В ней и в самом деле что-то такое было…
— Я знаю, — отвечает Женьке Теодор.
И мне, жалкому кленовому листу, превращающемуся под мелким дождем в полное ничто, делается чуть легче…
Легче ли? Кажется, все кажется. Мне — никак…
Я же знаю, что — никак…
Это память о прошлом хранит в себе ощущения оттуда…
Оттуда, из жизни, где бывает и легче, а чаще всего — очень тяжело. Даже невозможно…
Да, Теодор, именно в восемьдесят девятом я сбежала из Одессы. Нет не из города. От тебя. Я испугалась тогда. То есть пугалась я много раз, но тогда… Тогда пере-пугалась. Слишком уж. Инстинкт самосохранения подсказал: беги. Я и побежала, глупая, надеясь спастись. Я убежала в город своего детства. В Николаев. Я думала, что нашла выход… А выхода мне уже не было.
Так бывает — нет выхода.
Мне было двадцать восемь. Меня учили, что выход всегда есть.
Теодор, в девятнадцать лет мы стукнулись лбами в институтском коридоре.
Когда нам было по двадцать, ты в первый раз излишне сильно схватил меня за руки, заклиная, что самое лучшее у нас — впереди. Ты заклинал, ты просил, чтобы я простила тебя…
Я простила. Да какой там простила… Тоже мне, слово нашла… Я ведь и представить себе не могла, что такое вообще можно — не выслушать тебя, не понять, не принять все твои слова на веру. И то, что лучшее — впереди… Это же так понятно, а как же иначе?..
Да, опять тороплюсь. Мне, как вы оба помните, всегда не хватало размеренности в суждениях и поступках…
Вы себе разговорились, наконец. Я опять забегаю то вперед, то назад, пытаясь поправить вас, остановиться, чтобы задуматься… А это в принципе невозможно. Как невозможно отыскать то единственно правильное решение, к которому так стремятся граждане всех времен и народов…
Говорите, мальчики, говорите… Знаешь, Теодор, ты не удивляйся, что упоминание о чеканке вдруг перенесло тебя в детство. Не удивляйся и тому, что тебе захотелось вспоминать о нем вслух.
Говори, Теодор, говори…
…Как и повелось, по словам бабы Таси, «у Гаевих», ты родился от незарегистрированной в загсе любви, в достаточно мирное время, в шестидесятом. Твоя мать произвела тебя на свет, едва успев закончить среднюю школу. Кто был твой отец, никто в доме на Дальницкой так и не узнал, хотя обсуждался этот вопрос в каждой квартире в отдельности и у дворового крана на импровизированном общем собрании. Кран стоял посередине двора, проглядывался из каждого окна, и твоя бабушка, понимая, что обсуждают в данный момент ее дочь, тихонечко нашептывала своей непутевой Милке:
— Ничего, ничего… Пусть трепятся… Посмотрим…
Она возлагала на тебя большие надежды, Теодор. Она именно тебя избрала исполнителем своей непонятной мести.
Или такой понятной?..
Но мне придется опять вернуться к собственной бабушке, воинствующей Шурочке Павловой. Война для нее окончилась вместе с первым криком моей будущей матери. Бабуля не дошла до Берлина. Бабуля исполняла материнский долг. Есть у меня обоснованное серьезное подозрение, что бабушка тяготилась своим внеплановым материнством, помешавшим ей совершать героические подвиги на поле брани.
Война закончилась, бабуля попала в Николаев, стала на партийный учет и стала изо всех сил утолять свою вечно неутоленную жажду быть полезной родине хотя бы в мирное время. Верочка подрастала. Она не мешала бабуле в ее деятельности на идеологическом фронте, хорошо училась, была примерной девочкой. И — главное — не мешала. В шестидесятом, правда, окончив школу, она почему-то отчаянно засобиралась выходить замуж. Никакие уговоры, требования и воспитательные беседы матери не помогли. Одноклассник Ленечка заполнил ее мысли до отказа. Мало того, Вера вдруг стала задавать вопросы, которых Александра Павлова не ожидала. Вера стала спрашивать об отце. Более того, она даже подсчитала, что ее появление на свет — не итог военно-полевого романа. Верочка требовала ответа. Она знала, что ее мать до войны жила в Одессе, и перед замужеством девочке страшно захотелось познакомиться с отцом. Партийный работник растерялась. Ее застали врасплох. Она не подготовилась заранее. А на ходу сочинить историю про красивую любовь с красивым одесским парнем, который стал летчиком, ей не хватило фантазии. Как не хватило воображения в красках изобразить прощание перед уходом обоих фронт, трогательное обещание ждать друг друга. Ну, и, конечно же, героическую смерть любимого во время неравного воздушного боя.
Кроме того, партия учила говорить правду. И Шурочка Павлова сказала правду. Почти правду. Она упустила «сарайные» подробности. Но адрес назвала. И Верочка, моя бедная мама, помчалась в Одессу в надежде познакомиться с отцом.
Это был шестидесятый год. И ты уже был в этом мире, Теодор. Мила Гаева гуляла с тобой по улице Дальницкой. Ты лежал в коляске и спал. Твоя бабушка стала странноватой после того, как провела ночь под сараем Жоры Устимовича. Твоя же мать была такой с рождения. Она мало говорила и много читала. Читала, правда, одного и того же автора. Теодора Драйзера. Прочтет — перечитает. И снова прочтет. И так по кругу. Так и прожила всю жизнь. С томиком Драйзера в руках. Как она умудрилась завести что-то вроде собственного романа, в результате которого появился ты? Одно закономерно и вполне понятно — имя твое, доставившее тебе столько неприятностей в виде насмешек...
В дом на Молдаванке зашла девушка, покрутилась посередине, чуть нахмурив брови. Она не знала, что по меньшей мере шесть пар глаз уже изучают незнакомку из окон. Девушка стояла у крана. Того самого, что в центре двора.
Баба Тася вышла первая. Она смотрела на Верочку, вопросов не задавала. Ждала. Дождалась. Девушка спросила у нее:
— Вы не подскажете, где живет Жора… Георгий Устимович?
При упоминании фамилии Устимовича, баба Тася сплюнула, промямлила что-то непонятное себе под нос про какую-то «дивку» и пошла по направлению к дому. Но она не зашла в парадную. Чутье подсказывало ей, что уходить рановато. Все только начинается. Баба Тася не ошиблась. Анна Гаева, распрямив плечи, с ведром в руке направлялась к крану.
— Вы кого спрашиваете? — спросила она.
— Георгия Устимовича. Он…
Анна Гаева молча подставила ведро под струю воды, снова выпрямилась, поинтересовалась:
— Зачем он вам?
Верочку Павлову мама учила говорить правду. И она сказала:
— Я его дочь.
Твоя бабушка, Теодор, застыла. Вода переливалась через край. А она стояла у крана, с ненавистью смотрела на несчастную мою будущую маму и молчала. Верочка закрутила кран. Она ничего не понимала. Ей стало страшно. Анна сказала вдруг:
— Пошли в дом!
И Верочка послушно поплелась за странной женщиной.
Твоя бабушка и предположить не могла, что события одной майской ночи перед войной имели вполне конкретные последствия. И эти последствия предстали теперь перед ней в виде худенькой девчушки, зачем-то явившейся бередить ее, Анны, прошлое.
На всякий случай, надеясь на чудо, она спросила:
— Твою мать Шурой зовут?
— Да. Александра Владимировна.
— В Одессе живете?
— Нет. В Николаеве. Вы об отце знаете?
— Погиб твой отец, — чуть ли не радостно произнесла твоя бабушка. — Нет его, Жоры Устимовича. В его квартире люди другие живут. А он погиб, — повторила она еще раз.
Верочка про отца все поняла. Женщина эта, правда, какая-то странная. Стало неуютно, захотелось уйти. Да и что ей до этой женщины? Война — есть война. На войне погибают. Ее отец погиб. И это понятно. Пора домой. В Николаев. На собственную свадьбу.
— Я пойду, — сказала моя будущая мама. — Извините.
— Никогда не прощу, — вдруг прошипела твоя бабушка. — Никогда. Я ему чеканку отдала… Я…
Она схватила Верочку за руку, та чуть не закричала от неожиданности.
— Вот, видишь эту стену? — спросила шепотом Анна. — Здесь чеканка висела. Я ее ему отдала. А он дел куда-то. Не Шурке, не маме твоей ли отдал, а?!..
— Я… не знаю… Отпустите меня. А то я закричу.
— Отпущу. Тебя отпущу, — вполне миролюбиво вдруг заговорила твоя бабушка, Теодор.
Она отпустила Верочкину руку и сообщила внятно, спокойно и даже как-то безразлично:
— Теодор уже подрастает… А ты выйдешь замуж и родишь дочь с черными глазами. С такими глазами, как на той чеканке… Это будет, я знаю… Твоя дочь полюбит… Как я когда-то твоего отца. И мой внук заставит ее страдать. Она будет страдать, да. Она станет кататься по полу, как я тогда, в сорок первом, в мае. Это будет… А потом она пойдет дальше, чем я… Твоя дочь станет разрушительницей… Разрушительницей…
Верочка стала пятиться к выходу. Твоя бабка ее не останавливала. Она ведь уже сказала все, что хотела сказать…
Она только успела повторить еще раз:
— Разрушительницей!..
Когда Верочка, рыдая, пересказывала своей матери жуткую историю про посещение двора на Молдаванке, моя бабушка ее резко оборвала:
— Что за мракобесие, Вера?! Что за чушь?! И я это слышу из уст своей дочери, комсомолки, человека с аттестатом зрелости…
Как ни странно, но слова партийного работника подействовали на мою будущую маму умиротворяюще.
Мама вышла замуж.
В шестьдесят первом родилась я. Валерия Леонидовна Горенко.
Девочка с черными глазами.
Как угли в ожидании огня.
Как страсть в поисках выхода…

***
Что ж ты наморщил лоб, Теодор?
О чем ты так сосредоточенно задумался?
Вспоминаешь? Музыка Таривердиева в тебе зазвучала, да?
О, эта музыка…
Женька, ты не сердись. Не сжимайся в страхе, что хозяин дома тебя выставит за дверь, так и не дослушав, так ничего и не сказав в ответ на твои явные и скрытые вопросы. Дай ему подумать, Женька. Дай ему сосредоточиться, вслушаться в зазвучавшую внутри музыку. Ты только помолчи немного.
Да, Теодор, это Таривердиев. И это — его музыка. То единственное, пожалуй, что нас соединяло. Ведь все остальное… Что это было, Теодор? Скажи, что это было? Что происходило с тобой и со мной все те девять лет? Почему я сознательно избрала роль жертвы? Знаешь, мой… Нет, ты не мой… И ничей. Ты никогда никому не принадлежал. В этом твоя сила. И потому воспоминания в тебе не бурлят, а всего лишь чуть теребят, не очень приятно, но вполне терпимо. И ты не задаешь себе вопрос: а что же это было? Ты всего лишь поневоле окунаешься в то уже далекое время, когда мы были студентами.
Мы — студенты политеха. Я живу в общежитии, в одной комнате с тремя девчонками. Их нет, потому что здесь ты и я. Девочки все понимают. И даже чуть-чуть мне завидуют.
Валя. Аленка. Зиночка…
Их нет. Мы — есть. Мы и Таривердиев на бобине. Магнитофонная лента не очень качественная. Но нам подходит. Нам с тобой все подходит. Лишь бы Таривердиев. Лишь бы никто не мешал… В девятнадцать вода в реках течет иначе, правда? Медленнее, да? И ты ласкаешь меня, а я пытаюсь посмотреть тебе в глаза. Ты зажмуриваешься. Зачем?..
Валя. Аленка. Зиночка.
Не завидуйте, глупенькие. Не такой уж красавчик этот Теодор. И не такой уж…
Конечно же, тогда я так не думала. Это я из сегодняшнего дня шлю привет той черноокой дурочке. Чуть инфантильной и слишком влюбленной. Это из сегодняшнего дня я говорю этой самой дурочке, что зря она чуть жалеет своих подруг. Ведь каждая из них по очереди скоро очутились в этих самых объятиях…
Теодор, тебе нужен был гарем, да?
И в этом все дело, да?
Ну объясни же мне, мне теперешней, которой уже нет, пошли мне мысленно ответ, Теодор.
Перед тем как превратиться в ничто так хочется понять…
Ох уж эта моя страсть к ответам на вопросы.
Я ведь давно уже знаю, что то и другое только в нас самих.
Но меня уже нет…
Чего же я жду?
Твоего раскаянья, Теодор? Но зачем оно мне теперь, теперь, когда я — всего лишь кленовый лист, мокнущий под дождем?
Комната в общежитии политеха… И ты ласкаешь меня под музыку Таривердиева… И все еще так прекрасно… И ты рассказываешь мне о своем детстве. Весело и образно ты обрисовываешь мне свой ветхий дом на состарившейся Молдаванке.
«Лерка, я — дитя асфальта…».
Да, Теодор, ты — дитя асфальта. И дитя Молдаванки. Старой Молдаванки, улицы которой в самом деле успели заасфальтировать как раз в период твоего детства.
Ты родился в старом доме. Без удобств. И без папы.
Твоя мама читала Драйзера. Твоя бабушка тебя обожала. Потому что свято верила: однажды ты встретишь меня и отомстишь мне за ее девичью обиду. Ее обидой был мой дедушка. Ответить за него должна была я. Логично, правда? Особенно если учесть, что мой дедушка, по большому счету, ничем твою бабушку не обидел. Просто он ее не любил. Но твоя бабушка отдала ему чеканку. Мой дедушка не понял, что это не подарок. Всего лишь залог будущей мести. А он, бедный, наивно посчитал, что Анна Гаева отдает ему семейную реликвию только потому, что изображенная на ней девушка так похожа на его Шурочку Павлову. На мою бабушку.
Бабуши-дедушки. Дедушки-бабушки…
Я-то перед ними в чем виновата?..
Виновата. Но не перед ними.
«Мое детство, Лера, утопили в керосине…».
Ты любил повторять эту фразу. И я хохотала.
Керосин привозили по средам. На соседней улице собирались счастливые обладатели канистр всевозможных цветов и емкостей. Канистры выстраивались в ряд. В очередь. Их хозяева стояли чуть в стороне, обмениваясь новостями. Новостей было немного. Международное положение никого особенно не волновало. Больше всего волновали цены на уголь и его качество. И ты с детства запомнил — «семечка», «орешек»… Тонна, полтонны…
В твои обязанности входило доставлять керосин по средам. Прислушиваться к колокольчику, которым хмурый небритый дядька возвещал о приезде машины по уборке мусора. Ты хватал ведро с мусором и волок его через подъезд на улицу. Мусорщик следил за содержимым ведра, иногда выхватывал оттуда какие-то тряпки, брезгливо принюхивался к ним, приглядывался и откладывал в сторону. Он всегда был недоволен. И тебя, маленького и лопоухого, это пугало…
Керосинщик Сема, напротив, всегда улыбался. Сема пропах керосином и тебя занимала мысль: когда он уйдет на пенсию, то тоже будет также благоухать или запах выветрится, вымоется, испарится… У Семы были гнилые зубы и тебе было противно к нему приближаться…
Ты ненавидел керосин и примус, которым его заправляли. Примус шипел громко и озверело. Его звук мешал тебе. Даже преследовал. И потому все неприятные звуки ты сравнивал с работающим примусом.
Для примуса нужны были специальные иглы. Чтобы прочищать маленькое отверстие, через которое тоненькой струйкой подавалось то горючее, за которым ты стоял в очередях по средам. Иглы продавались на Алексеевском базарчике. Бабушка брала тебя за руку и говорила: «Пойдем на Алексеевский. Там купим иголки для примуса и сухой спирт». Она косилась на твою маму. Мама зевала. Мама была безучастна. Бабушка что-то грозно шептала, хватала тебя и уводила…
Сухой спирт — тоже для примуса. Им прогревали горелку примуса перед тем как разжечь. Примус требовал много жертвоприношений.
Ты не хотел переться на Алексеевский базар. Ты не желал делаться жертвой примуса, потому что это рычаще-гудяще-шипящее пугало стало для тебя символом полунищенской жизни, твоей полоумной бабушки, кривым пальцем указывающей время от времени на стенку, где когда-то висела чеканка, холода по утрам, когда ваша несчастная печка не хотела растапливаться, похода в замерзлую и вонючую уборную, куда нужно было топать через весь двор.
Ты боялся смотреть в окна. Оба окна выходили во двор. А весь двор был уставлен палками-подпорками для белья. Подпорки с гвоздем на конце. Чтобы удобнее было зацепить за веревку. Палки служили иногда последним аргументом при выяснении межсоседских и межсемейных конфликтов. Помнишь, Теодор? Тетя Валя ловко отцепляет палку от веревки и что есть сил метелит своего вечно пьяного супруга — дядю Володю. И кровь на его лице заставляет тебя сжаться, потом — разрыдаться. А бабушка не понимает, что тебя так напугало. Подумаешь, жена с мужем разбираются. Пора привыкать. Это жизнь…
Ты не хотел такой жизни. Ты был еще слишком мал, чтобы предпринимать какие-то конкретные меры. Ты молча бунтовал. Ты накапливал обиды за горшок у кровати бабушки и мамы, за бабу Тасю, это дворовое страшило, которое вечно преследовало тебя в ночных кошмарах, а наяву смотрело тебе в след так жутко и так непонятно.
Баба Тася… Мне всегда было немного смешно, когда ты, двадцатилетний парень, член институтского комитета комсомола, способный студент, с каким-то суеверным ужасом, на полном серьезе, рассказывал про старую Тасю, кивавшую в сторону заброшенного сарая…
— Закопали дивку… Закопали… — повторяла баба Тася.
Она повторяла эту фразу неустанно. Повторяла каждому по очереди и всем жильцам вместе на какой-нибудь общей дворовой сходке. А когда в дворовой печи пеклись паски, то баба Тася доходила до крика:
— Не, ну вы сатрите на их. Тоже мне, хузяйки хреновые. Паски оне печуть. До праздника оне готовятся. А дивку там закопали, так нихто ж и не думаеть про ета!
На бабу Тасю не то чтобы внимания не обращали. К ней просто привыкли. И к ее «дивке закопанной» — особенно. Лишь бы вслед проклятий не слала. Проклятий боялись, это да. А дивка… Кто там ее знает, эту старую ворону Таську, что она, малость тронутая, мозгами, значит, поехавшая, имеет в виду…
А ты боялся, Теодор. А ты про дивку у бабки своей спрашивал. Но Анна Гаева думала не об этом. Она жаждала мщения. Она знала жертву. Она растила мстителя. Она даже и не предполагала, насколько они связаны воедино — «закопана дивка» и ее давно и тщательно запланированная вендетта.
«Что ты хочешь от меня, обремененного тяжелым детством с деревянными игрушками, Лерка?».
В самом деле, что я хотела от тебя, Теодор?
Любви? Понимания? Сочувствия?
Я искала у тебя сочувствия? У тебя, уже обласкавшего и Валю, и Аленку, и Зиночку? Почти у меня на глазах?
«Я — мужчина, Лерик. Пойми»…
Простила — значит, поняла?
Но почему ты выбрал для утех именно их? Тебе ведь было все равно — кого. Они просто оказались под рукой, да?
Как под рукой потом оказались те, другие, о которых ты мне же подробно рассказывал и снова советовал:
— Пойми…
И мне бы внять твоему совету. Мне бы понять. И спокойно уйти. Красиво. Но я не могла. Я растворилась в тебе, потому что мы были суждены друг другу. Так хотела твоя бабушка… И не случайно, значит, потащилась я в Одессу, нисколько не внимая уговорам мамы, которая так боялась, что мы и в самом деле встретимся, как ей предсказала однажды твоя бабка.
И мы встретились. И учились в одном институте. И столкнулись лбами. И потом все сопоставили. И смеялись, как все совпало. И я, балдея от счастья, не прочувствовала, что за всем этим стоит совершенно конкретное проклятие. И что оно может сработать…
У тебя были деревянные игрушки. Они достались тебе по наследству от мамы. На новые не было денег. А, скорее, не было желания приобретать их для тебя. В конце концов, не так уж дорого стоили яркие и смешные пластмассовые мишки и металлические машинки. Но твоей маме было не до тебя и не до бабушки. Она снова и снова погружалась в мир сестры Керри, Дженни Герхард и Фрэнка Каупервуда, перечитывала страницы, которые и так уже знала почти наизусть. Твоя бабушка методично готовила тебя к встрече со мной…
И мы встретились… Я повторяюсь? Я много раз повторяюсь, да? Но это же так объяснимо…
Я росла в нормальной семье. У меня были папа и мама. И преданная Коммунистической партии бабушка. Меня любили и даже баловали. Мне покупали игрушки. Много-много разных игрушек. Я росла в квартире со всеми удобствами. Что такое примус, я представляла себе довольно туманно.
Меня не готовили к мести.
Может быть, к жертве?
Старая чеканка… Произведение мастера Вардана… Бедный Вардан, ты любил или ненавидел, когда творил, а?..
Что, Теодор, вспомнились длинные рассказы бабушки?
Что, Женька, тебе вспомнились мои рассказы? Я ведь ничего другого и не могла тебе рассказывать, ты уж найди в себе силы понять… Сообразить, что у меня просто-напросто не было других тем, кроме как о Теодоре, о его детстве, о том, как мы с ним встретились и как расстались. О том, что нам суждено было столкнуться на мою беду… И о чеканке, конечно… Которую в глаза никогда не видел ни Теодор, ни его мама, ни я, ни ты, Женя…
Теодор, отключись от музыки. Нет никакой музыки. Тишина на кухне. Вы ведь снова молчите. Говорю я. Это — мой монолог. Мое соло. Под музыку Таривердиева. Потому что я заказала эту музыку. И звучит она для меня. Ты понял, Теодор? Мы девять лет слушали Таривердиева. А потом я целых шесть лет не могла слушать его, потому что мелодии возвращали меня назад, к тебе. А мне нужно было от тебя избавиться…
Избавиться…
Не оценила я твою бабушку, Теодор.
Разве я могла от тебя избавиться?
Но не об этом сейчас речь. Сейчас — музыка Таривердиева. И мне не больно ее слышать, потому что мне — никак. Мне нужно всего лишь довести до конца одно дело. И я доведу… Только потерпите друг друга еще немножко. Особенно ты, не слишком терпимый к чужим причудам Теодор. Подожди еще чуть-чуть… Так надо.
Не вам. Мне.
Осень постанывает. Осень проливает слезы.
Я прилипла к твоему окну, как когда-то, еще живая, прилипала к тебе.
Все повторяется, Теодор. С той лишь разницей, что теперь мне не страшно, как тогда. Тогда, когда я тебя просила:
— Пожалуйста, давай поженимся.
Ты подумал, посмотрел на меня, словно оценивая, и сказал:
— Это так банально, Лерка. Мы с тобой выше всех этих глупостей.
Ты приходил ко мне по пятницам. Оставался на выходные. Я, молодой специалист с только что полученным дипломом, снимала квартиру у одинокого дедули. Он казался глуповатым, глуховатым и подслеповатым.
Но он все понимал, слышал и видел.
Сказал однажды:
— Дура ты, Валерия. Этот твой Теодор — клоп. Неужели до сих пор не разобралась?
Я обиделась. Не на тебя. Не на себя. На деда. Но с квартиры не съехала. Дед брал недорого. И тебе ко мне было удобно добираться. Всего две трамвайные остановки.
Иногда ты приходил со своим начальником. Начальник напивался и смотрел на меня нехорошо. Он откровенно меня мысленно раздевал. Однажды я тебе об этом сказала. Ты спросил:
— У тебя проблемы с психикой, что ли? Откуда в тебе взялся комплекс старой девы? Это состарившимся девственницам все время мерещится, что их прямо-таки жаждут раздеть все мужчины подряд. Не дури. И не пугай меня.
Я заткнулась.
Мне хотелось быть самой лучшей. Самой удобной. Даже удавалось самой себе внушать, что твои подробные донжуанские исповеди меня всего лишь веселят.
Подумаешь, переспал нормальный здоровый молодой мужик с какой-то ничего не значащей для него бабой. Мужик ведь любит меня, а не ее…
Иногда тебе не хватало денег. А у меня были добрые родители. Они частенько мне помогали материально. И все у нас с тобой было общим. Это ведь так естественно.
Все было естественно и нормально. Только на работе меня иногда спрашивали:
— Ну почему же у тебя такие грустные глаза, Валерия?
Такие большие. Такие черные. И такие грустные.
Как ты, Женька, сказал однажды? «В ней побитость какая-то была»…
Да, была побитость.
В восемьдесят девятом ты пришел со своим начальником. Он обещал выбить для тебя загранкомандировку. В тот вечер ты был немного не похож на самого себя. Ты почему-то чуть заискивал передо мной, когда мы сидели за столом. Твой начальник привычно напивался и привычно меня раздевал глазами. Ты позвал меня на кухню.
— Лерик, тут такое дело… Ты понимаешь, я сейчас должен уйти. А Петр Алексеевич останется… Хорошо? Ты же хочешь, чтобы я поехал в Чехословакию, правда? Это же залог нашего с тобой будущего, понимаешь?
Я не поняла. Я переспросила:
— Как это Петр Алексеевич останется? Где останется? У меня? Зачем?
И ты посмотрел на меня недовольно:
— Лерка, ты же умница. Ты должна понимать. Он тебя хочет. Конкретно тебя хочет. Он сказал, что если ты не станешь ломаться, то вопрос с Чехословакией решен. Он же тебе нравится, правда?
— Совсем не нравится. Он мне противен. И ты это знаешь.
И тогда ты посмотрел на меня так, что стало понятно: я тебе сейчас противна. И знаю это.
— Если тебя настолько от него тошнит, что у меня сорвется загранпоездка, то…
Ты помолчал немного. Потом добавил:
— Ты ломаешься или прикидываешься? Никак не пойму. Неужели трудно для меня постараться каких-то там полчаса или час? Он пьян. Он быстро уснет. Так я пошел?..
Милосердное подсознание попробовало меня утешить. Оно подсказало выход — Теодор всего лишь проверяет меня. Он хочет удостовериться, что ему верна.
Но ты ушел, Теодор. И в дверях мне даже подмигнул:
— Будь умницей, Лерка.
Дверь захлопнулась.
Я упала на пол. Прямо возле двери. В коридоре. Я каталась по полу, как это случилось однажды с твоей бабкой, Теодор. Я каталась по полу и выла, как вот этот осенний ветер.
Проклятие подействовало? Твоя бабуля могла бы порадоваться. Но ведь она не видела этого. Чему же тогда радоваться?
Не видела, но слишком уж точно знала, что так и будет.
Так и случилось.
А в чем же, собственно, состоит проклятие твоей бабушки, Теодор? В чем страшная месть несчастной Анны Павловны Гаевой, ни с того ни с сего пославшей на мою неповинную голову страшные слова? Мало ли кто с отчаянья падает на пол, рвет на себе волосы и воет от бессилия?.. Так ли уж страшно это — упасть на пол?
Не это страшно, Теодор… Не это…
Тогда, перед самой войной, твоя бабушка упала на пол, оплакивая свое неразделенное чувство к моему дедушке — Жоре Устимовичу. Она страдала и извивалась на полу, словно раненое животное. Страшно не это. Жутко другое — подняться с пола другим человеком. Человеком, внутри которого уже нет ни разделенной, ни неразделенной любви. Ничего нет, кроме одного — неуемной жажды мстить.
Я поняла это, когда поднялась на ноги и посмотрела на свои пальцы. Ногти были сломаны. Один даже слишком близко к коже. Я посмотрела на кровь и сразу поняла, что имела в виду Анна Павловна Гаева. Потому что поднялась в тот вечер с пола не я, Валерия Леонидовна Горенко. Поднялась другая. Та, которая была уже в состоянии посылать проклятия. И мстить. Уже все равно кому.
Твой Петр Алексеевич икал и что-то пытался мне сказать. В чем-то признаться. Я его прервала:
— Не надо. Я согласна. Вот диван. Вперед…
Нет, я не оказывала тебе услугу, Теодор. Я четко следовала по следам давнего проклятия. Я становилась разрушительницей. Я сделала свой выбор. Я разрушала. Я начала этот мучительный процесс с себя самой. Собой же и закончила…

***
Ну вот, Женька, так и знала, что ты меня перебьешь. Ты набрался решительности именно в тот момент, когда мне захотелось закончить свой рассказ. Ну что ж… Ты уже набираешь воздуха в легкие, да?.. Да, но ты лишь вздохнул тяжело, чем заставил Теодора посмотреть на тебя внимательно… Не смотри на него так, Теодор, не пытайся понять…
Ну вот, Женя, ты стоишь у окна, ты всматриваешься в ночную улицу, ты прислушиваешься к дождю. А по мне лишь слегка скользнул взглядом. Правильно, все правильно… Так ли уж важен этот жалкий промокший кленовый лист, что прилип к оконному стеклу?.. Говори. Теодор ждет.
— Чеканка, — повторяешь ты это ключевое слово, словно называешь пароль. — Я почти уверен, что знаю, где она…
— У вас с Лерой не было других тем для разговора? Что вы повторяете, словно попугай — чеканка, чеканка…
— Чеканка, — упрямо говоришь ты еще раз. Да так уверенно, так настойчиво, что сам не узнаешь себя. — Знаете, вы правы. Валерия в самом деле говорила почти всегда лишь о вас, о вашем детстве, о дурацком проклятии… Да, действительно, ей всегда хотелось говорить лишь о вас… И я почти привык… Вот что смешно… Я принял эти условия игры… Она всегда играла…
— Вряд ли… Она не играла… Она была такой… От Лерки всегда двести двадцать било…
— Не надо… Пожалуйста, не надо… Я не хочу говорить о ней с вами. Вам не понять. Я не хочу. Я приехал за другим. Помогите мне найти чеканку… Нет, не перебивайте. Я знаю, где она. Я знаю, где ваша семейная реликвия. Я почти на сто процентов уверен… Мне это очень важно… Сарай Жоры Устимовича… Она закопана там. Помните — «Закопали дивку»? Я не знаю, откуда узнала ваша свихнувшаяся соседка об этом… Но она была права… Нет, не смотрите на меня так. Я не сошел с ума… Хотя очень близок к этому, наверное… Так вот, та ваша старая баба Тася повторяла про закопанную дивку и указывала в сторону сараев. Она была недалека от истины. Дедушка Валерии закопал там ту самую чеканку, которую ему подарила ваша бабка. И, вероятно, сказал однажды об этом бабе Тасе. А баба Тася уразумела это как могла, то есть дословно. И пыталась рассказать об этом всему двору. А ее не понял никто. Да она и сама толком не понимала, что говорит. Это же так ясно. Вам разве так не кажется? Жора Устимович закопал чеканку на тот случай, если дом разбомбят или случится что-то такое… Война ведь, понимаете? Он надеялся вернуться с фронта и раскопать свое сокровище… Ведь изображенная на ней девушка напоминала ему его Шурочку… Девушку с черными глазами… Как у Леры…
— Фантазер вы, Женя… И только, ради Бога, не начните плакать.
— Я уже свое отплакал… Мне нужна чеканка. Помогите мне ее найти. Пожалуйста, ради памяти о ней… Я знаю, чеканка принадлежит вам и вы…
— Послушайте, вы в самом деле считаете, что я потащусь с вами на Молдаванку и начну раскопки в сарае, которого уже давно нет? Сарай, который еще во времена моего детства негласно считался плохим местом?.. Какая чеканка, Евгений?.. Ваши предположения гроша ломаного не стоят. Вы больны?..
— Болен. Но не так, как вы думаете… Пожалуйста, Теодор, я очень вас прошу… Валерия… Ее уже нет, но вы же человек, вы должны понять…
Ты же человек, Теодор, ты же должен понять его… Самое смешное, что он прав. И ваши интересы полностью совпадают. Тебе не нужна чеканка, знаю. Но есть нечто другое, что тебе никогда не мешало, чего никогда не бывает много и что ты ценишь… Прости, пожалуйста, это снова голос той, из прошлого. Кленовый лист мудрее, он знает, что ты даже перестрадал в свое время…
В то самое время, когда уже другая Валерия Горенко переспала с твоим начальником. Не для услуги тебе, Теодор, а для придания себе шальной уверенности, что она способна принадлежать не только тебе…
И не знала я тогда, судорожно собираясь покинуть Одессу, что ничего тебе не перепало — ни загранкомандировки, ни покровительства твоего Петра Алексеевича. Он на следующий день вызвал тебя в кабинет и предложил уволиться. Откуда мне было знать об этом? Откуда мне было знать, что именно так вдруг поступил твой пьющий начальник? И ты не понял ничего и спросил его, что же случилось, что же это я такого натворила, когда мы остались одни. Он послал тебя матом. Что он понял в ту ночь, на том диване в моей квартире?
Откуда мне знать было тогда?
К чему мне задумываться теперь?
Откуда мне было знать, что ты позвонил в ту квартиру, что дверь тебе открыл тот самый странный дедуля и сказал, что я уехала неведомо куда? И что он добавил, что очень рад этому. А еще он сказал, что ты, Теодор — мразь из мразей.
Разве я знала?
Не знала.
Знаю теперь, когда это уже мне ни к чему.
Знаю и то, что ты отстранил хозяина квартиры и потопал в комнату, которая была как бы нашей. И что ты понял, что тебе некому теперь рассказывать о доме на Молдаванке, о своей бабушке, о бабе Тасе и примусе.
И как я могла знать, что ты присел на как бы наш диван и у тебя опустились руки? И тебе померещилось, что они пахнут керосином.
Как я могла знать, что с тех пор ты стал видеть сны? И что именно я, Валерия Горенко, приходила тебе в этих снах, живая и теплая.
И длилось так несколько лет.
Знать бы…
И что тогда?..
А озарение, пришедшее после того, как меня не стало — это как?
Это к чему?
Ни к чему.
Я не знала, Теодор. Я добровольно отправилась в город детства и юности, то есть в Николаев. Я обиделась на весь белый свет, но белому свету было глубоко начхать на мою обиду.
Осознанно или подсознательно поплелась я по своей новой дороге? Какая разница? Все уже рушилось внутри меня, и хотелось одного — рушить все вокруг себя.
Это был мой выбор.
При чем же здесь проклятие, а?

***
Я появилась на пороге отдела научно-технической информации. Я посмотрела и поняла — то, что нужно. Их было шестеро. Три пары. По штату было положено семеро сотрудников. Седьмой стала я. Без пары. Но я уже знала — не будет вам, ребята, никаких пар. Не хочу никаких пар, раз у меня не получилось. И такая вдруг сила появилась, такая сила…
Да, Женя, да. Это ты, начальник отдела, подумал, что берешь меня на работу. Это все остальные так решили, когда разглядывали меня. Я же знала — это я, ребятки, беру вас. Это я приглядываюсь к вам, чтобы навести здесь свой порядок. Мой порядок — беспорядок.
Хаос. Бедлам. Кавардак. Путаница.
Ты был в меру демократичен и в меру строг, бедный мой Женька. Ты вводил меня в курс дела. Остальные на меня смотрели. И твоя жена, Лидия Авраменко. И все остальные — Володенька и Любушка. Кузя и Муся. Володенька собирался жениться на Любушке. Кузя — на Мусе. Вы обращались друг к другу нежно-ласкательно. Вы вместе проводили время на работе и все свободное время — тоже. Вы были слишком дружны и все у вас было запланировано наперед. И все друг друга понимали.
Вас было шестеро. Я — одна.
Справилась…
Я посмотрела на Володеньку и он покраснел. Любушка побледнела. Так продолжалось примерно месяц. И чем больше краснел Володенька, тем больше бледнела Любочка. Очень скоро Володенька стал моим любовником. Любушку жалели наши сердобольные дамы. Отпаивали валерианкой. Говорили — это временно. Меня дамы возненавидели. И всячески это демонстрировали.
Володенька краснел и в постели. А я закрывала глаза и представляла тебя, Теодор. И ничего у меня не получалось.
Кому же я мстила?..
Кузя таскал мне цветы и нашептывал, что Володя элементарно глуп. Кузя вообще слишком любил слово «элементарно» и повторял его к месту и не к месту.
Муся рыдала прямо в отделе.
Кузя заменил Володеньку.
Твоя жена решила от меня избавиться. Она мне так и сказала:
— Ищи другую работу, грязная ты подстилка.
Я ответила:
— Поискала бы ты лучше слова помягче, Лидочка. Грубо ты как-то высказалась. А я таких вещей не прощаю.
Кузя был рядом со мной дольше Володеньки. Кузя продержался целый год. Потому что мне было все равно. А ему понадобилось три с половиной сотни дней, чтобы разобраться, что я элементарно не с ним обнимаюсь, целуюсь и делю постель. Элементарно с кем-то другим. Но я не подарила ему возможность уйти первому. Сама прогнала. И тогда он элементарно влюбился. И снова стал таскать цветы. И смотрел влюбленно и даже покорно.
Женя, ты смотрел на меня иначе. С тобой получилось сложнее. Я поняла — ты цветы таскать не будешь. Ты не влюблен в меня. Ты меня любишь. И мне даже сделалось не по себе. Даже решила и в самом деле уйти с работы. Но не ушла.
Потому не ушла, что так и не смогла больше слушать Таривердиева. Мой путь — разрушение, повторяла я себе. И понесла себя по этому пути дальше.
А ты, Теодор, был все время рядом. Нет, хуже — во мне самой. Ты мне так мешал, Теодор, так был неудобен. Ты был тяжелой ношей, которую мне было суждено нести, словно крест. Я не могла от тебя избавиться, Теодор, как невозможно освободиться и от креста, который тащишь на себе всю жизнь. И я стала разрушать дальше.
Звук чужого страдания заглушал, перекрывал мое собственное?
Женька, Женька… Примерный семьянин… Три года брака с Лидой — медовый месяц без перерыва… Что ж ты потащился тогда за мной, когда мне так не хотелось возвращаться домой с работы и я решила пойти к морю? Что ж ты упал передо мной на колени? Что ж ты наделал?..
Что наделала я?..
Четыре с половиной года ты был моей тенью. Четыре с половиной года ты был моим почти мужем, почти другом, почти братом… Ты умел слушать. Мне необходимо было говорить о Теодоре. О его детстве и юности. О доме на Молдаванке. О творении чеканщика Вардана. Я могла говорить об этом без конца. Ты взял на себя роль вечного слушателя и страдальца. И ты же меня убеждал, что счастлив.
Ты был счастлив, Женя?..
Настолько счастлив, что проглотил однажды невероятное количество снотворного, и остался в живых лишь чудом? И сделал ты это только потому, что я сказала, что нам пора расстаться… Я ведь к тому времени уже успела рассказать тебе о Теодоре все. И помногу раз. До мельчайшей детали.
Ты был счастлив, Женька?..
В больницу к тебе вызвали психиатра, потому что все, совершающие суицидальную попытку, нуждаются в консультации специалиста именно этого профиля. Я сидела у твоей кровати, когда вошел доктор. Мне хотелось ему сказать, что в помощи психиатра нуждается вовсе не вернувшийся с того света Евгений Степанович Авраменко. В помощи психиатра…
Нет… Я уже не нуждалась ни в чьей помощи. Мстительная эйфория, шесть лет продержавшая меня на этом свете, проходила. Все уже проходило. Кроме Теодора. И мне стало страшно. Настолько страшно, что я тебе, Женька, пообещала, когда ты выписался из больницы:
— Не нужно больше так делать. Я не люблю тебя. Но буду с тобой.
Ты был счастлив, Женька?..

***
Ночь на исходе, мальчики. Закончился дождь. И ваш диалог — тоже. Он получился жалким. В нем было слишком много пауз. Таких вот воздушных ям. Ваш диалог состоял из дыр. Говорила в основном я. Но не это главное. Главное то, что ты, Теодор, сейчас поднимешься, плеснешь воды на свое усталое от бессонной ночи лицо и скажешь Женьке:
— Поехали…
И вы едете на старушку Молдаванку, на Дальницкую улицу, в дом, который вот уже несколько десятилетий считается ветхим. Потому, наверное, и стоит себе до сих пор, целенький и невредимый.
Уже нет ни бабы Таси, ни твоей бабушки, Теодор. Нет и твоей мамы, давшей тебе жизнь и не очень благозвучное для одесского уха имя. Нет печи, в которой пеклись паски. По средам сюда не возят керосин. Вместо мусорной машины у входа во двор стоит контейнер для мусора. Все остальное изменилось очень мало…
Осталось лишь некое подобие того, что когда-то было Жориным сараем…
— Это здесь, — говоришь ты, Теодор. И голос твой почему-то чуть-чуть подрагивает, совсем как я. Ты недовольно косишься в сторону флигеля, где прошло твое детство и юность. — Ненавижу этот район и этот двор, и этот дом. Здесь никогда ничего не меняется. Все стоит, как и сто лет тому назад… Без признаков элементарной цивилизации… — Потом, покосившись еще раз на останки сарая добавляешь без паузы: — Сейчас, конечно же, соседи сбегутся смотреть, что мы здесь собираемся делать. Я не думаю, что нам позволят здесь копать…
— Шо собираемся копать, Теодор? — доносится до вас голос дяди Пети.
Дядя Петя — старожил. Он тебя помнит еще маленьким. Дядя Петя не меняется. У него хорошая память. Он рано встает и все знает. Он рад возможности пообщаться с бывшим соседом. А ведь ты обрадовался встрече с ним, Теодор. Знаешь почему? Знаешь. Его сарай находится рядом с той полуразрушенной постройокй, ради которой вы приперлись с Женей сюда.
Ты отводишь дядю Петю в сторону и волнуешься, что он не поймет.
Он поймет, Теодор. Потому этого хочу я.
Потому что у меня мало времени.
Дядя Петя не подведет.
Нет, твои сбивчивые объяснения до него, естественно, не дойдут. Ты ведь слишком торопишься, говоришь быстро и непонятно. Да и голос старой Таси тебе мерещится. И ты испугался этого ее: «Закопали дивку. Закопали!..». Как в детстве испугался.
Дядя Петя же конкретен. Ему никакие голоса не мерещатся. Да и мало ли что твердила там когда-то эта старая ворона Таська. Дядя Петя соображает лишь одно — нужны две лопаты. Он неторопливо идет за ключом от своего сарая. Он обстоятельно возится с замком, аккуратно пригибает голову у входа и с радостью выносит вам необходимый инструмент. Он это делает, Теодор. И ты удивляешься. Не надо, не соображай слишком долго. Это я так хочу, Теодор. Мне некогда.
Мусор над останками сарая Жоры Устимовича, словно надгробие…
Сарай мог не сохраниться. Его могли сравнять с землей. На его месте могли уже много раз что-то построить и перестроить.
Но так не случилось. Так не могло произойти. Потому что все было предопределено. Не для того Вардан увековечил свою любимую. Не для того Жора погиб под Киевом. Не для того меня не стало однажды…
Разгребайте мусор, мальчики…
Копайте, мальчики, копайте…
Торопитесь… Так нужно… Пока я еще не стала трухой…
…Тогда, в девяносто пятом… На катере… Погода была такая же. И время года — то же… Осень. Конец октября… Лиственная агония… Мне захотелось покататься на катере. Я уже знала? Какая разница — знала, не знала… Меня, по большому счету, уже не существовало. Меня не существовало с того момента, когда я поднялась с пола на чужой квартире в чужой Одессе…
— Катера уже не ходят, наверное, — сказал ты, Женька, и прижался ко мне так сильно, словно понимал…
— Ходят, Теодор, — назвала я тебя не твоим именем, Женя.
И ты посмотрел на меня внимательно. И мы пошли к причалу. И подошел старенький катер. И людей почти не было.
Мы стояли на корме. Женька, глупенький, ты боялся, что мне холодно…
Я попросила пива. Ты спустился в бар.
Помню пенный след от катера. Я смотрела на эту пену, как иногда смотрят на облака, принимающие самые причудливые формы. Причудливых форм не было. Были конкретные лица. Твое, Теодор. И тех шестерых, в чью жизнь я вошла, чтобы разрушить. Чтобы крушить. Ломать. Доставлять страдания. Все вместе, все шестеро, они образовали круг. Лида и Женя. Володенька и Любушка. Кузя и Муся. В середине этого круга я увидела себя. Поняла — мне уже некуда деваться. Вне этого круга был ты, невредимый и спокойный. Ты даже не смотрел в мою сторону.
А круг сужался.
И мне вдруг стало хорошо. Словно нашелся долгожданный и единственный выход… Из сужающегося круга.
Наверное, у меня еще был и другой выход. Может быть, стоило упасть прямо на палубу и кататься по ней. И чтобы ногти — в кровь… И, кто знает, может быть, я поднялась бы другой. И все еще можно было бы исправить…
Но круг сужался. Глаза шестерых смотрели. Ждали.
«Разрушительница»…
Напоследок я увидела свои собственные глаза… Они были черными-черными… Страшными…
И я решилась…
Каких-то несколько секунд…
Так не все ли равно чем я захлебнулась — собственной обидой, злостью на весь мир, страстью к тебе, Теодор, или горьковато-соленой пенящейся водой октябрьского холодного моря?
Мое тело не нашли…
Да, Женя, я лишила тебя возможности ухаживать за моей могилой…

***
Жора Устимович надеялся вернуться домой. Более того, он считал, что война продлится недолго. Многие так считали. И потому зарыл чеканку неглубоко. Завернув перед тем в плотную ткань.
Истлела ткань. И деревянная основа превратилась в ничто. Да и сама медная чеканка позеленела до уродства…
Ничего…
Вот она, сорок на двадцать пять…
И сквозь зелень…
— Это ее глаза! — говоришь ты, Женька. — Это Валерия! Посмотрите, разве не похожа?!
И ты, Женька, начинаешь вытирать свое сокровище платком. Платка явно мало. Ты срываешь с себя куртку…
— Евгений, вы сошли с ума, — призываешь ты, Теодор. И достаешь свой платок…
И вы уже возвращаетесь обратно, и ты, Женька, прижимаешь к себе нечто грязное, пролежавшее в земле более шестидесяти лет. И так ты счастлив, что даже мне, всего лишь кленовому листу, чуть завидно. Хотя так быть не должно. У отживающего свое листа не должно быть никаких эмоций. Скорее всего, я переживаю их за тебя, Теодор. А ты ведешь машину и думаешь. И я знаю, о чем…
Снова кухня. Как будто и не уходили, правда, мальчики?
Но как все изменилось.
Ты счастлив, Женька?..
Что ж ты так улыбаешься?.. Чему же так рад?..
— Она такая грязная, — чуть брезгливо говорит Теодор.
— Я почищу! Я узнаю, чем надо, чтобы лучше было… Я к специалистам обращусь… Теодор, а вот глаза… Посмотрите, они черные… Все зеленое, а глаза черные…
— Евгений, вы должны меня понять… Я, конечно, благодарен, что вы догадались, где находится чеканка… Но она издавна принадлежала нашей семье… Вы должны понять…
— Да, конечно. Конечно… Сколько вы хотите за нее? Я найду деньги… Я… Сколько вы хотите?
— Это очень старинная вещь… Она стоит дорого. Боюсь, что ваше материальное положение…
— У меня прекрасное материальное положение, — бессовестно врет Женя. И спрашивает еще раз: — Так сколько же?
— Тысяча долларов. Думаю, что она стоит дороже, но в знак того, что именно вы распутали эту загадку… Тысяча долларов.
— Конечно, — говорит Женя. — Я уезжаю. Я приеду завтра или послезавтра. Вы только ее не продавайте. Я привезу вам деньги. Хорошо?
Ты киваешь, Теодор. Ты отлично знаешь, что никто больше, кроме этого романтического полунормального типа, не заплатил бы тебе за кусок позеленевшей меди и десятой доли названной тобой суммы.
Он привезет тебе деньги уже завтра вечером. Он наодалживает требуемую сумму по частям. И в блокнотик запишет, сколько кому. Потому что трудно не запутаться в огромном количестве людей, принявших посильное участие в выкупе позеленевшего куска меди с изображением девушки с черными глазами.
Он достанет деньги, он будет потом отдавать их. Тоже частями. Как сможет. Он сможет, Теодор.
Он — сможет.
Женька, может быть ты и в самом деле счастлив?..

***
Вот, кажется, и все…
Мне пора, мальчики…
Все вышло хорошо, правда?
Каждый из вас получил, что хотел.
И моя исповедь закончена.
Исповедь? Но я не в храме. Вы — не пастыри.
Я не исповедывалась. Я всего лишь рассказала историю.
Мне хотелось поговорить с вами обоими. Разговор не состоялся. Люди не беседуют с листьями. Тем более — опавшими.
Значит, у меня получилось что-то вроде монолога?
Но вот снова зазвучала музыка Таривердиева…
Она заставила меня все вспомнить заново и еще раз прийти к выводу, что дуэтов у меня никогда не получалось…
С хором — и того хуже… Хор мне хотелось развалить, порушить…
Так что же у меня получилось? Что я делала со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра?
Исполняла соло?..
Соло… Без голоса… Под музыку Таривердиева…

Август — октябрь 2003 г.

08-06-2004   Copyright by Мария Анисимова
 

 
   
общая оценка:: 0 || голосовало:: 0
 

 
Ваше имя *
BB Code
[Помощь]
Смайлики
 
Ваш отзыв *
Отправить приватно    
Код
(если не видно цифры-кликните на картинке)
*
поля, отмеченные звездочкой * обязательны к заполнению
 

 
 
 
  
 
Вход
Логин
Пароль
Регистрация
Забыли пароль?
 
 
Онлайн 
Гостей онлайн: 34
 
Больше всего посетителей одновременно (1621)
здесь было 05-02-2018 03:55
 
 
Авторское
  Рассказы (Проза) 4
  Сказки (Проза) 6

Самое читаемое
  Царская водка (679)
  Вызови меня на бис (415)

 
 
Авторы портала
& * - . 1 4 = A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z А Б В Г Д Е Ё Ж З И І Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я [ _ ~  
 
 
Контакты
Напишите нам
 

 
 
Copyright  © 2001-2018 Taspol.Info   Права на опубликованные произведения на Литературном Портале Taspol принадлежат их авторам
      
Наши партнеры: