Главная Поиск Прямой эфир
Произведений  |  Дневников
Новые
произведения
Рейтинги
Авторов  |  Произведений
сделать стартовой || в избранное
 
 
Прощённым, говорят, дорога в рай
Автор:: Satura
Раздел:: 
Проза
Категория:: Повести, Романы
Просмотров::   437
 

 
Худший из грехов — предать поруганию драгоценнейшие из человеческих чувств: любовь и доверие.
Борис Акунин "Коронация"

У каждого свой смертный грех.
Герман Гессе "Степной волк"

Глава 1

Кризис

В один из дней Глеб Демичев вдруг очень чётко осознал, что вся его жизнь рушится, как карточный домик. В этот зимний день мать пришла от врача бледная и уставшая и по её потерянному взгляду Глеб сразу понял, что опять всё плохо.
- Ну что, мам? - с тревогой спросил он. Но вдруг подумал, что уже заранее знает ответ.
- Да плохо всё, Глебушка, - ответила мать. И вдруг, закрыв лицо ладонями, заплакала, - Опять метастазы нашли, в лимфоузлах.
- Мам..ну, не плачь - Глеб обнял её за плечи, стараясь говорить бодро, хотя чувствовал, что внутри как-то всё сразу оборвалось.
- И теперь что, опять операция? - тихо спросил он.
- Да нет, врачи говорят, оперировать нельзя, можно по всему организму это разнести. Вот, выписали лекарства для химиотерапии, - она вынула из сумочки рецепты, - Их надо купить, а с понедельника начать делать первый курс.
- Ты не волнуйся, по аптекам не бегай, я сам всё куплю, - Глеб взял из ее рук бумажки с медицинскими штампами.
Мать устало вздохнула и посмотрела на него покрасневшими глазами.
- Сил уже нет, Глебушка. Я так надеялась, что уже всё хорошо...и вдруг опять это.
И она опять заплакала, уткнувшись ему в плечо.
- Мамочка, всё и будет хорошо, даже не сомневайся, - сказал Глеб. Хотя, он сам до конца в это уже не верил.
Вечером он позвонил Лизе. На душе было тяжело, да и просто хотелось услышать любимый голос. За те два дня, что они не виделись, Глеб уже успел соскучиться.
- А, это ты, - голос Лизы в трубке звучал как-то вяло, - А я тут к сессии готовлюсь.
- Лиз, можно к тебе приехать? -спросил Глеб.
Хотя холодок в голосе девушки его неприятно удивил. Да и весь последний месяц она вела себя как-то отчужденно, и видеться они стали гораздо реже, чем раньше.
- Приехать? - переспросила Лиза, - Нет, ты знаешь, у меня послезавтра экзамен очень сложный, - Мне готовится надо. И..., - она хотела сказать что-то еще, но замолчала.
- Что, Лиза? Договаривай, - проговорил Глеб.
В трубке возникла напряженная пауза. Глеб слышал неровное дыхание Лизы.
- И вообще, я думаю, нам надо расстаться, - вдруг быстро сказала она.
На мгновение Глебу показалось, что всё это какой-то дурной сон. И что вот сейчас он проснётся, и всё опять будет хорошо.
- Но почему, Лиза?! - чуть не закричал он. Нервы из-за болезни матери и постоянного нервного напряжения последнее время были расшатаны.
- Я... я не знаю - запнулась Лиза, - Но так будет лучше.
- Почему?!
В ответ послышались короткие гудки. Девушка бросила трубку.
Глеб перезвонил, но ее мобильник был уже отключен.
Не любивший не ясных ситуаций, Глеб быстро оделся и поехал к Лизе домой.
"А вдруг она не откроет дверь?" - промелькнула мысль, когда он уже входил в парадную. Но дверь Лиза всё-таки открыла. И сразу отвернулась, когда Глеб попытался её поцеловать.
Лизе было двадцать два года. Невысокая хрупкая рыжеволосая девушка с живым проницательным взглядом карих глаз и какой-то трогательной улыбкой сразу завоевала сердце Глеба. Наверное с первой их встречи. А дальше они встречались уже больше года, и Глеб уже подумывал сделать ей предложение. Он был однолюб, и Лиза как раз оказалась тем самым человеком, с которым ему было удивительно хорошо. Он хотел только, чтобы Лиза закончила университет, ей оставался последний год учёбы.
Училась Лиза на историческом факультете Университета.
Глеб надеялся, что за это время и матери станет получше, и можно будет серьёзно думать о свадьбе.
- Зачем ты приехал? - резко спросила Лиза.
- А ты не считаешь, что нам нужно поговорить? - вопросом на вопрос ответил Глеб, входя в прихожую - Почему ты бросаешь трубку? Что случилось?
Лиза опустила глаза, по её лицу пробежала какая-то тень.
- Ладно, пошли в комнату, там поговорим, - сказала она.
Глеб зашел вслед за ней в комнату. Девушка действительно готовилась к сессии - на столе лежал раскрытый ноутбук, рядом были хаотично разбросаны книги и конспекты.
Лиза с ногами уселась в большое плетеное кресло, стоящее у стены, взяла в руки небольшую декоративную подушку, слегка сощурила глаза. И Глеб почувствовал исходящую от неё волну какого-то непонятного ему отчуждения.
"Чёрт...что происходит?!" - в каком-то тихом отчаянии подумал он.
В комнате повисло молчание.
- Лиза, ты больше меня не любишь? - прямо спросил ее Глеб, - Может быть, у тебя другой парень появился?
- Нет, - коротко ответила Лиза, - У меня кроме тебя никого нет. Но...я не могу больше с тобой встречаться.
Она нервно вертела в руках подушку. Глеб заметил, что на ней был вышит рыжий длинноухий спаниель.
- Лиз, я тебя чем-то обидел? - спросил Глеб, чувствуя, как внутри растет какая-то бездонная дыра, а он тщетно и беспомощно пытается её залатать этими своими вопросами.
- Нет, Глебчик, ничем ты меня не обидел. Ты вообще хороший. Очень хороший, это я плохая. Потому что я не знаю, как это объяснить...но я просто чувствую, что нам надо расстаться. Ну, хотя бы на время. Понимаешь?
- Нет, не понимаю. Я люблю тебя, Лиза. И ты говорила мне тоже самое. А теперь... значит всё закончено, да? Больше не любишь, я тебе стал не нужен?
- Я...не знаю, - Лиза слегка пожала худеньким плечом и опустила глаза, - Прости меня Глеб, я веду себя, наверное, как последняя свинья. Но я НЕ МОГУ больше с тобой встречаться. Давай отдохнем друг от друга, хотя бы на время.
- Да... весело, - Глеб подошел к окну. На улице падал белый пушистый снег, и Глеб вдруг почувствовал, что внутри у него стало также одиноко и очень холодно.
"Ну вот и поговорили" - подумал он.
- Ладно, Глеб, прости, но мне готовиться надо. В понедельник очень сложный экзамен, а я еще даже вопросы не смотрела.
Лиза села за стол и углубилась взглядом в экран ноутбука.
Глеб понял, что надо уходить. Он хотел было сказать, что сегодня у матери опять обнаружили метастазы, что ему больно и страшно. Что Лиза - единственный родной человек для него после мамы. Но ничего этого он не сказал, понимая, что эти слова всё равно ничего не изменят. Между ним и его девушкой вдруг выросла какая-то странная непреодолимая стена. И как ее разрушить, Глеб не понимал, хотя и ощущал ее, почти физически.
- Что ж, ладно Лиза... тогда я пойду, - медленно сказал он.
- Ну давай, Глеб, пока, - ответила Лиза, не поднимая взгляд от ноутбука.
Глеб повернулся к двери, взгляд его упал на стопку книг, лежащих на этажерке. Почти не глядя, он взял одну из них.
- Лиз, слушай, можно взять книжку почитать? Я тебе скоро верну, - спросил он, как-будто книжка была последней зацепкой и связующей ниточкой. Как-будто он боялся, что больше никогда не увидит Лизу.
Девушка обернулась, прочитала название книги и кивнула головой.
- Да, бери, я ее уже читала. Страшноватая книжка, правда. Да и ты вроде историей не интересовался раньше? - она подняла на него немного удивленные глаза.
- Вот теперь и заинтересуюсь, - Глеб положил книгу в сумку, - Ладно, Лиза, пока. И я не прощаюсь насовсем.
Может образумишься и позвонишь? Я люблю тебя.
Лиза только непределенно пожала хрупким плечиком и закрыла за ним входную дверь.

***

На улице шёл снег. Крупные пушистые хлопья мягко падали с белого бездонного неба. Глеб встал и подняв голову вверх, долго смотрел на них. Смотрел, пока внутри не заныло и чувство одиночества вдруг не нахлынуло на него с такой безудержной силой, что стало больно почти физически. Он поднял воротник, засунул руки в карманы и, опустив голову, двинулся вперёд. Нужно было еще успеть зайти в аптеку. По дороге он не удержался и купил пачку сигарет. Хотя курить бросил уже как пару лет назад.
- Мам, ну как-ты? - с порога крикнул Глеб, открыв дверь ключом и заходя в квартиру.
Никто не ответил. Он почувствовал холодок в груди и почти вбежал в комнату. Мать дремала на диване, что-то приглушенно бормотал включенный телевизор.
- А, вернулся, Глебушка, - мать открыла глаза и слабо улыбнулась, - А я тут смотрела-смотрела фильм и задремала.
- Ну как ты себя чувствуешь? - спросил Глеб, - А я тут все лекарства купил, какие нужно.
Он положил на стол пакет с ампулами.
- Спасибо, сынок. Ну что бы я без тебя делала.
- Как ты, мам?
- Да ничего. Температура правда немного повышенная...но ничего.
- Простуда?
- Да нет, Глебушка, не простуда. Врач сказал, что при поражениях в лимфоузлах такое может быть. Ты если есть хочешь, я сейчас борщ разогрею.
Мать зашевелилась, порываясь встать.
- Мам, лежи, я сам.
Глеб обнял ее и пошел на кухню. Есть не хотелось, он выпил чашку чая и выкурил сигарету в форточку. В голову лезли какие-то странные и бессмысленные мысли.
"Что же я буду делать, если..." - вдруг подумал он, испугался и сразу же отогнал от себя эту мысль. Но она продолжала лезть с назойловостью мухи. Глеб действительно не знал, что будет делать, если матери вдруг не станет. Три года назад умер отец, обширный инфаркт. Ушел утром на работу, энергичный, как всегда, жаловался правда, что немного покалывает сердце. А в четыре часа дня раздался звонок и Глеб услышал в трубке незнакомый голос, который произнес эти страшные слова.
- Мы вам очень сочувствуем, но Олег Владимирович умер. Скоропостижно.
Глебу навсегда врезались в память потемневшие от горя глаза матери, когда ему пришлось сказать ей об этом. А через год заболела и она сама. Обнаружили опухоль в почке, прооперировали, как надеялись, удачно. Но сейчас страшный диагноз вновь дал о себе знать, а может быть, не совсем чисто была сделана первая операция. Глеб чувствовал, что голова идет кругом. "А еще и Лиза" - с горечью подумал он, - "Всё один к одному".
Бросив окурок в форточку, он пошел в свою комнату. Было пол-десятого вечера, спать ложиться было еще рано, но и сосредоточиться на чём-либо у Глеба никак не получалось. В голову всё время лезли плохие мысли. Он открыл сумку и рука его машинально вытащила какую-то книжку. Ту, что он взял у Лизы.
"Да, а она была права," - подумал Глеб, - "Книга действительно не весёлая."
"Жертвы репрессий. Люди, судьбы, память" - так она называлась. Глеб сел в кресло и открыл книгу. Прочитал пару страниц, в книге описывались события, начиная с 17-го года и позже, в основном это были истории репрессированных людей. Были в книге и фотографии. Глеб бегло листал их, пока его взгляд вдруг не остановился на одном, ничем вроде не примечательном фото, к тому же черно-белом. Это была фотография небольшой часовни, по всей видимости новодела. Но глядя на нее, Глеб вдруг почувствовал какой-то холодок в груди. "Посёлок Киреевка. Часовня, возведенная в память жертв красного террора, погибших в период с 18-го по 23-ий год" - прочитал он подпись под фотографией. Затем взял листок бумаги и зачем-то заложил эту страницу.


Глава 2

ЧАСОВНЯ

Пригородная субботняя электричка была почти пустая. Да и кто поедет за город в такой холодный и стылый январский день? За несколько станций до Киреевки из вагона вышли еще пара человек, и дальше Глеб ехал в полном одиночестве. Он смотрел в заиндевелое окно на пробегающие мимо лесополосу и думал, что похоже, совсем свихнулся. Действительно, этот поступок с точки зрения логики и здравого смысла мог считаться абсолютно необъяснимым. Но Глеб почему-то чувствовал, что должен туда поехать. Обязательно должен. Это ощущение, мимолетно пришедшее к нему вечером, когда он увидел фото часовни, за ночь только окрепло. И встав рано утром, быстро собравшись и сказав матери, что едет к другу, он на самом деле пошел на пригородную электричку.
Глеб раскрыл сумку, достал Лизину книгу и открыл на той странице, где была фотография часовни.
"Интересно, близко ли она от станции?" - подумал он.

Минут через двадцать он вышел на запорошенной снегом безлюдной платформе. "Киреевка" - гласила надпись на покосившейся немного ржавой табличке.
"Глуховатое место" - подумал Глеб и сойдя с платформы, осмотрелся. Это был обычный загородный посёлок, вдали виднелись дома с огородами. Снегу здесь было значительно больше, чем в городе. Преодолев сугробы, Глеб выбрался на протоптанную местными жителями дорожку.
Осмотрелся. К счастью, из одного дома как раз вышла какая-то бабулька. Глеб решительно двинулся к забору, ограждавшему её участок.
- Скажите пожалуйста, как мне к пройти к церкви? - спросил он, справедливо рассудив, что часовня здесь скорее всего только одна. Слишком уж захолустным был посёлок.
Бабулька оказалась сильно глуховата.
- Что, милый? - она подошла к калитке, настороженно глядя на Глеба. Он, как можно громе, повторил свой вопрос.
- Часовня-то? - оживилась бабка - Так она совсем рядом, - Иди по тропинке этой вперед, потом выйдешь на дорогу, она пересекать будет. Налево повернешь и дальше и иди прямо, и по правую сторону церковь и будет. Сразу увидишь ее, не пропустишь.
- Спасибо большое, - поблагодарил Глеб
- На здоровье, милый. Не из здешних ты видно.
- Нет
- Ну, иди с Богом. Еще и на службу может успеешь, она в десять заканчивается.

Глеб еще раз поблагодарил старушку и пошёл в указаннном направлении. Минут через пятнадцать он действительно увидел справа от дороги небольшую деревянную часовню. Глеб, не сильно религиозный и не так часто бывающий в церкви и в городе, сам удивился тому, почему его вдруг так потянуло к этой небольшой церквушке. Ничего особенного в ней не было - обычная часовня-новодел. Испытывая какое-то странное волнение, Глеб зашел в церковь. Утренняя служба уже закончилась и люди расходились. Несколько человек оставшись в церкви, стояли перед иконами. Перед входом, как обычно, находился лоток, за которым пожилая женщина в черном платке продавала образки и свечи. Глеб купил у неё три свечи и подошел к канонику.
Мерцали янтарные огоньки свечей - ушедшие из этого мира души.
Глеб зажег свои свечи и поставил их рядышком - одну за бабушку, умершую пять лет назад, другую - за отца.
Поднял голову и посмотрел на висевшее на стене большое распятие. "Упокой, Господи, их души" - прошептал он.
Постояв ещё немного у каноника, Глеб подошёл к иконе Богородицы, перед которой тоже горели свечи и поставил свою - за здравие матери.
"Только бы она поправилась" - думал Глеб, глядя в красивое скорбное лицо Казанской Божией матери, - Пожалуйста, помоги ей.
И верни мне Лизу, прошу тебя. Или пусть она хотя бы объяснит, в чём я перед ней виноват"
- Не из местных, парень? - вдруг услышал он низкий мужской голос и обернулся.
Рядом с ним стоял священник - плотный мужчина лет пятидесяти с небольшой русой бородкой. Небольшие карие глаза внимательно смотрели на Глеба.
- Да, я не местный, - Глеб кашлянул, - просто так зашёл вот.
- Понятно. Посёлок-то у нас небольшой, я всех своих прихожан уже в лицо знаю, - Ну что ж, молодец, что зашёл.. просто так.
Глеб вдруг почувствовал, что не хочет врать. Точнее, что-то внутри просто помешало ему это сделать.
- Да я вообще-то не просто так, - начал он.
Батюшка, уже собиравшийся уходить, обернулся и внимательно посмотрел на него.
- Я просто немного интересуюсь историей, - начал Глеб, - Вот, узнал, что эта часовня построена на месте, где при советской власти проводились массовые расстрелы.
- Сколько тебе лет, парень? - вдруг спросил священник.
- Двадцать четыре. Скоро двадцать пять будет, - ответил Глеб, немного удивлённый таким вопросом.
- В роду твоём репрессированные есть?
- Да вроде нет.
- Значит ты большой молодец, что интересуешься - ответил батюшка, - Сейчас ведь молодёжь наша почти не интересуется такими вещами. Не хотят они всего этого знать и помнить. А помнить это надо, страшные вещи тогда творились.
- А много людей было здесь расстреляно? - спросил Глеб
- Много. Что-то около двух тысяч. Это за четыре года - с 18-го по 22-ой годы. За церковью слева мемориальные доски есть, две, можешь посмотреть. Там фамилии тех убитых, чьи личности были установлены. А ведь сколько ещё не установленных. Вот на том самом месте и происходило всё это. Был здесь лес тогда, овраг огромный, в него и кидали трупы. А потом стали привозить сюда живых и расстреливать на месте. Страшный грех здесь был сотворен, - проговорил батюшка, - Страшный. Вот мы молимся теперь, чтобы простили они нас. И даже не они, они-то простили, а чтобы Господь простил. На всех нас эта кровь невинная и пока не покается каждый из нас, не осознает, не увидим мы свет. А ты молодец, парень, что приехал.
Зовут-то тебя как?
- Глеб
- А я отец Александр, - священник пожал ему руку, - Ладно, пойду я, дела. Храни тебя Бог, Глеб.
- Спасибо Вам большое, - поблагодарил Глеб, - Рад был с вами познакомиться.
На выходе из церкви он купил небольшой образок Казанской Божией матери.

На улице опять шёл снег, мягко падали белые пушистые и очень крупные хлопья.
"Какая снежная зима в этом году" - подумал Глеб, глядя на небо. Он свернул за угол часовни. С левой стороны, как и говорил батюшка, сразу бросались в глаза две высокие мемориальные доски. Они были полностью запорошены снегом и Глеб перчаткой начал стирать его с тёмно-серого гранита. Открылся длинный перечень вырезанных на камне фамилий, шрифт был мелкий, фамилий было много. Глеб начал всматриваться в них, пробежал глазами по фамилиям, начинавшимся с "Д". Фамилии Демичев там не было. Он скользил взглядом вниз, дошёл до буквы "С": Саватеев, Саенко, Смирнов, Скрипко, ... Солганский - прочитал он. И почему-то остановился на этой фамилии.
"Солганский", - прошептал Глеб, - Знакомая фамилия, я где-то слышал её раньше. Или читал. Но где?
Но как он не напрягал память, вспомнить так и не удалось. Достав из сумки блокнот, Глеб записал эту фамилию. Потом вспомнил о Лизиной книжке, достал её. "Может быть, здесь читал" - подумал он, быстро пролистав книгу до конца. На последних страницах находился перечень фамилий людей так или иначе, упомянутых в книге, но Солганского там не было.
"Странно" - подумал Глеб, - Но эта фамилия мне точно знакома. Голову даю на отсечение.
Он посмотрел на часы. Пора было ехать домой, Глеб волновался, как там мать. Он ещё раз обошёл вокруг часовни, как-будто силясь понять, что его сюда привело.
Снег падал и падал, заснеживая всё вокруг - и купол маленькой часовенки, и плиты с фамилиями репрессированных, и самого Глеба, который застыл на месте, размышляя. Потом, как-будто очнувшись, он бросил прощальный взгляд на часовню и пошел обратно в сторону железнодорожной станции.

***

- Привет, мам, - Глеб поцеловал мать, открывшую ему дверь, - Ну как ты?
- Да вроде получше, сынок. Салатик вот сделала, курицу пожарила. Иди обедать. Замерз наверное.
- Да нет, нормально всё - Глеб снял куртку, - Мам, а Лиза не звонила?
- Лиза? Так она ж тебе на мобильник всегда звонит, - мать с легким беспокойством взглянула на Глеба.
- Ну да, на мобильник. Я просто подумал, мало ли...
- Нет, Глебушка, не звонила. А что она так редко теперь заходит? Раньше почти каждый день бывала у нас, а теперь совсем пропала.
- Мам, так сессия у нее сейчас. Она очень занята, - Глеб вздохнул, - Ладно, я пошёл мыть руки и пробовать твою курицу. Проголодался я что-то - ужас, - Он улыбнулся и обнял мать за плечи, с горечью заметив, как сильно она похудела за последнее время.

Пока Глеб обедал, фамилия Солганский не выходила у него из головы.
- Мам, а ты фамилию Солганский никогда не слышала?, - не удержался он и спросил об этом мать.
- Нет, Глебушка, вроде не слышала. А кто это?, - она удивленно посмотрела на него.
- Ладно, мам, не держи в голове. Ерунда, - отшутился Глеб. Врать не хотелось, а говорить правду он не мог.
Да он и сам не знал, что это за правда.
- Это тебе, - он достал из кармана и положил перед ней на стол образок, купленный в часовне.
- Спасибо, сынок, - мать расссматривала образок, - Казанская Богородица. Это где ж ты купил?
- Да на обратном пути в церковь зашёл.
- Надо бы и мне сходить, - вздохнула мать, - может Бог и поможет.
- Сходи, мам, конечно.
А у Глеба всё никак не выходила из головы фамилия, которую он прочитал на мемориальной доске у той далёкой часовенки.
- Мам, а в роду у нас точно никого не было с фамилией Солганский?
- Ох, Глеб, ты меня удивлять начинаешь, - мать с легкой тревогой посмотрела ему в глаза, - С моей стороны точно не было. А со стороны папы - не могу сказать точно. А теперь и не спросишь - и он ушел, и бабушка. Она бы могла что-то рассказать. Но фамилии этой я не припоминаю. Да почему она так тебя беспокоит?
- Мам, ну всё-всё. Просто спросил, - Глеб встал из-за стола, - Спасибо, курица была замечательная и салат тоже. Наелся до отвала.

Глеб выкурил на лестнице сигарету, думая, что всё это может означать.
"Нет, я всё-таки вспомню", - решительно подумал он, - "Ещё не знаю как, но вспомню". Ему пришла в голову мысль посмотреть семейный альбом с фотографиями. Альбом был большой, Глеб сам смотрел его редко, он мало интересовался историей своей семьи, хотя фотографий было много, были и старые. Когда пять лет назад умерла бабушка, мама его отца, от неё перевезли часть её вещей и фотографий.
Последние бегло просмотрели, вложили в альбом, положили его на полку и, как водится, забыли.

Глеб вернулся в квартиру. Мать мыла посуду.
Он прошёл в гостиную и подошёл к книжному шкафу, достал с верхней полки массивный темно-синий альбом с бархатной обложкой. И почему-то чуть не выронил его, закрывая дверцу, но всё-таки удержал в руках. На пол выскользнула небольшая пожелтевшая фотокарточка. Глеб поднял ее. Она была старая, вероятно еще дореволюционная. На него, кокетливо улыбаясь, смотрела стройная миловидная шатенка. Густые волнистые волосы, родинка над верхней губой, на лице играла полуулыбка.
Руки в узких красивых перчатках. На изящных плечах лежало светлое меховое манто.
"Очень симпатичная", - подумал Глеб и перевернул фото.
На обратной стороне выцветшими от времени чернилами круглым аккуратным почерком было написано:

Дорогому другу Михаилу
на долгую и добрую память.

Лу-Лу Солганская,
24 декабря 1916 г.


Глава 3

Лу-Лу

- Ах, Миша, ну что Вы такой неловкий!, - она засмеялась.
И смех её звучал, как нежный серебристый колокольчик.
- Простите, Люся.
Михаил смущенно посмотрел на валяющиеся на полу стеклянные осколки - бокал, который он случайно задел локтем, был разбит. То, что от него осталось, сверкая и переливаясь лежало в лужице красного, как кровь вина. Михаил машинально нагнулся вниз.
- Да не переживайте, Миша, официант уберет, - она опять засмеялась.
Людмила, Людочка, Люся Платонова или просто Лу-Лу, как она называла себя и как звали её близкие друзья, была довольно смешливой девушкой. Если бы на ее месте была другая женщина, Михаил обиделся бы. Но на Лу-Лу он обижаться не мог.
Он слушал её смех, смотрел на ее милое улыбающееся лицо, ее мягкие грациозные жесты и чувствовал нарастающее волнение внутри. Люся не была классической красавицей, но в ней был какой-то особый магнетизм, то женское очарование, которое притягивает к себе мужчин, заставляет их влюбляться и, может быть, даже делать ради этой любви роковые и безрассудные поступки.
Волосы Лу-Лу были рыжими, волнистыми, с отливом темной меди. Тонкие черты лица, немного вздернутый носик, большие зеленые глаза, пухлые губки. Бледная кожа, как у многих рыжеволосых людей. Но когда Лу-Лу нервничала или смеялась, на щеках появлялся нежный и очень красивый румянец. Над верхней губой - большая родинка, и Михаил много раз представлял, как прикасается к ней губами, держа Лу-Лу в объятиях.
Вот и сейчас он представил себе это, а сердце кольнула какая-то сладкая боль. Он был уже давно влюблен в эту рыжеволосую девушку.
Подошел официант, убрал осколки разбитого бокала и принес им по просьбе Лу-Лу новую бутылку вина - высокую, узкую.
- Я белое попросила, - проговорила Лу-Лу, - А красное не хочу уже. У меня с ним ассоциации нездоровые, - она опять засмеялась, - Ну, Миша, разливайте же.
Она придвинула к нему свой высокий тонкий бокал.
Михаил улыбнулся в ответ и наполнил их бокалы вином.
- Ну что ж, Лу-Лу, милая, за Вас. С Днем рождения, - проговорил он, - Пусть Ваша жизнь будет только счастливой. Пусть всё будет хорошо. Всегда оставайтесь такой же очаровательной и чудесной.
- Спасибо, Миша.
Их бокалы соприкоснулись, раздался короткий мелодичный звон.
В этот день, 24-го декабря 1915-го года Лу-Лу исполнялось двадцать пять лет.

Люся Платонова была певицей. Она пела романсы в небольшом кабаре "Серебряный дождь". Там её впервые год назад и увидел Михаил Демичев.
И влюбился... страстно и безнадёжно. Несколько вечеров подряд он просто приходил туда и слушал ее красивый, бархатистый голос, смотрел на плавные движения рук, затянутых в длинные кружевные перчатки. Лу-Лу завораживала, в ней была невинная хрупкость девочки и какой-то трагический надрыв одновременно. О причинах этого трагизма Михаил узнал позже, когда они познакомились и Лу-Лу рассказала ему немного о своей жизни. Пока же он просто приходил каждый вечер в "Серебряный дождь", старался выбрать столик поближе к сцене и смотрел на Лу-Лу. В один из вечеров он пришел с букетом чайных роз и дождался её на улице. Когда Лу-Лу выходила из кабаре, он подошел к ней с розами. Девушка слегка вздрогнула и подняла на него удивленный взгляд больших зеленых глаз. Это показалось ему странным, уж у нее наверняка должно было быть много поклонников.
- Это Вам, - он протянул ей букет, - За Ваше прекрасное творчество.
И за вашу красоту, - добавил он.
- Спасибо, красивые цветы. Я люблю розы, спасибо Вам, - она приняла из его рук букет и как-то устало улыбнулась, - Вы меня простите, очень голова болит. Я пойду.
- Да-да, конечно, - растерянно ответил Михаил.
Лу-Лу быстро остановила извозчика и уехала. А он так и остался стоять на тротуаре. А в воздухе таял слабый, едва уловимый аромат её духов.

Но Михаил не терял надежду. Через несколько дней он опять дождался Лу-Лу на улице у выхода из кабаре. На этот раз он был с еще более шикарным букетом алых роз. Девушка выглядела бодрее, видимо в тот раз она действительно сильно устала.
Лу-Лу с благодарностью приняла цветы из его рук, мило улыбнулась.
И Михаил увидел над ее верхней губой красивую темную родинку.
- А Вы всегда ездите домой на извозчике?, - спросил он, - Наверное живете далеко отсюда?
- Да нет, не очень далеко. Пешком можно дойти. В тот вечер я просто торопилась.
- А... позвольте я Вас провожу? - набравшись смелости, вдруг сказал Михаил. И сам удивился собственной наглости.
- Что ж, проводите, - вдруг согласилась Лу-Лу, - Но учтите, - Она остановилась и выразительно посмотрела ему в глаза, - Никаких романов с мужчинами я не завожу.
- Вы замужем?
- Вовсе нет. Но это моё жизненное кредо.

В тот вечер Михаил проводил Лу-Лу до дома. По дороге он узнал, что ей двадцать четыре года, живет она с младшей сестрой-гимназисткой Марусей, которой недавно исполнилось четырнадцать лет. Отец их умер, когда девочки были ещё совсем маленькие. А мать умерла от чахотки три года назад и с тех пор забота о младшей сестре легла на плечи Лу-Лу.
- У Вас больше нет никого из родных? - спросил Михаил.
- Есть ещё тетка, сестра отца. Мы переписываемся, иногда гостим у нее. Но она далеко, в Тюмени.
Ну вот, мы и пришли.
Лу-Лу остановилась перед высоким серым каменным домом с высокой аркой. Вот здесь я и живу. Спасибо Вам за розы.
Она улыбнулась Михаилу и скрылась под аркой. А он всё так и смотрел ей вслед.

Теперь Михаил почти каждый вечер поджидал Лу-Лу после окончания представления в кабаре. Часто он дарил ей цветы, и она принимала это. Но как он видел, без особого энтузиазма. Каждый раз она вежливо благодарила, разрешала проводить себя, пару раз она даже позволила нежно взять себя под локоть и поцеловать в щеку, но дальше этого дело не заходило, хотя продолжалось всё это уже несколько месяцев. Однажды вечером девушка вышла из кабаре немного пьяная.
- Здравствуйте, Миша, - улыбнулась она ему, увидев своего преданного поклонника, - Ну что, опять будете меня провожать и цветы дарить? Вам ещё не надоело?
Михаил немного оторопел, не ожидая такого ответа.
- Мишенька, Вы поймите, я не хочу ни с кем никаких отношений. Не хочу и не могу. Никогда.
И вздернув подбородок, она быстрым шагом пошла от него по тротуару.

А через несколько дней Лу-Лу сама извинилась перед ним.
- Вы простите меня, Миша. Я иногда такой дурной бываю.
Особенно, если выпью лишнего, - честно призналась она.
- Совсем Вы не дурная, Люся, Вы самая лучшая, - улыбнулся Михаил
- А чтоб загладить свою вину..., - она вздохнула, - А давайте сходим куда-нибудь, посидим. А то ходим только по улицам, как гимназисты, - и она засмеялась своим красивым серебристым смехом.
В тот вечер они пошли в небольшой ресторанчик. Лу-Лу выпила два бокала белого вина. Она сидела, грустно глядя перед собой. От выпитого вина на ее щеках опять появился румянец. Михаил чувствовал, что от цветочного запаха ее духов у него слегка кружится голова.
Она так и не рассказала всё полностью и откровенно, но в тот вечер Михаил всё-таки узнал, что два года назад у Лу-Лу был любимый, она готовилась к свадьбе. Но свадьба так и не состоялась. Что тогда произошло, Лу-Лу не говорила. Сказала только, что сердце её сильно и безнадежно разбито и возможно, это уже навсегда.
- И Вы, Миша, - вдруг начала Лу-Лу, - Вы очень хороший. Но для меня Вы просто друг. Я говорю Вам это честно, чтобы у Вас не было никаких иллюзий, надежд. И если Вы захотите, то мы перестанем общаться. Я понимаю, Вам может быть...больно.
- Нет, Люся, что Вы, - ответил Михаил, - Друг, так друг.
Но было и вправду больно. "Неужели только друг", - с горечью подумал он, - "Но это мы ещё посмотрим."

Но в чём-то Михаил оказался прав. Он всё так-же продолжал ухаживать за Лу-Лу, дарил ей цветы, провожал до дома. Всё это было, конечно, далеко не дружескими проявлениями. Но она это, как ни странно, принимала. Так прошло пол-года. И в один из вечеров, когда он провожал её домой, она даже позволила обнять себя на прощание и поцеловать в губы. Для Михаила уже и это было маленькой победой.
Несколько раз Михаил бывал и у нее дома. Лу-Лу приглашала его на обед. У неё была небольшая, но аккуратная квартирка. Михаил увидел и Марусю, сестру Лу-Лу, худенькую тихую девочку четырнадцати лет, тоже рыжеволосую, только с карими глазами.
Михаил видел, что Лу-Лу порой приходится довольно трудно. Однажды он честно сказал ей об этом.
- Лу-Лу, я знаю, что Вы меня не любите, - начал он, когда в очередной раз был у нее дома. Маруся куда-то ушла, и они, оставшись вдвоем, пили чай в уютной гостиной.
- Вы меня не любите,- продолжил Михаил, - Ну а вот если бы я сделал Вам предложение? Пошли бы за меня? -
Или для Вас, Люсенька, брак может быть только по большой или огромной любви?
Рука Лу-Лу, державшая тонкую фарфоровую чашку с чаем, дрогнула. Чай разлился на скатерть.
- Лу-Лу, я же вижу, что я Вам не противен, - продолжал Михаил, - А я Вас люблю. Очень люблю. И я сделал бы всё, чтобы Вы были счастливы. И ни в чём не нуждались. Вместе с Марусей.
Лу-Лу молчала. Михаил посмотрел ей в глаза и увидел, что они потемнели. Она поставила чашку и резко встала из-за стола.
- А может Вы и правы, Миша, - тихо ответила она, - Да и что эта любовь... Есть ли она вообще в этом мире?
- Вы подумайте над моими словами, Люсенька, - ответил Михаил, - Я ведь не шучу. Говорю серьезно. Я Вам, можно сказать, официальное предложение сейчас делаю.
- Я поняла, Миша, - Лу-Лу посмотрела на него, - Я всё поняла. Дайте мне только, пожалуйста, время. Дней десять подумать. Ну вот до Нового года, ладно?
- Конечно. Я подожду.
- А послезавтра у меня День рождения, - вдруг уже своим обычным весёлым голосом сказала она, - И давайте вечером с Вами в ресторан сходим. В тот, наш.
- Давайте. Отличная идея.
Михаил чувствовал, что сердце его наполняется счастьем. До Нового года оставалось как раз около десяти дней, и он был почти уверен, что Лу-Лу не ответит ему отказом.


Глава 4

СОЛГАНСКИЙ

Глеб стоял, держа в руках старую фотокарточку и как-то заворожённо смотрел на эти, выцветшие от времени, написанные на обороте имя и фамилию - Лу-Лу Солганская. Отчего-то ему стало не по себе. Но разум тут же придумал всему рациональное объяснение. "Просто раньше я уже видел эту фамилию в нашем домашнем альбоме на этом старом фото, она отложилась в подсознании и вот, поэтому я её и вспомнил", - подумал Глеб, - Вспомнил, когда увидел на мемориальной плите у часовни в этой далекой захолустной Кушелевке. Но вот как объяснить, что у Лизы я абсолютно случайно взял книжку, где была фотография именно этой часовни? Совпадение?"
Пока пришлось остановиться на этом. Хотя, такое объяснение Глеба не особо устраивало. Он во всём любил логику и здравый смысл.
Глеб унёс альбом к себе в комнату и, сев за стол, просмотрел его полностью, особенно внимательно разглядывая старые фото. Но других фотографий молодой женщины, которая называла себя Лу-Лу Солганской, он не нашёл.
Глеб обратил внимание на ещё одну карточку - тоже старую, но более позднего периода. Внизу, в нижнем правом уголке был указан год - 1933. На него смотрела семейная пара - мужчина лет сорока стоял, оперевшись рукой на кресло, в котором сидела молодая темноволосая девушка в летнем белом платье. На коленях она держала ребенка, совсем маленького, на вид ему был годик-полтора. Глеб вспомнил, что отец рассказывал ему об этом фото. "Если я ничего не путаю, этот маленький ребенок - мой дедушка, владимир Демичев" - подумал он. Да, он как раз 32-го года рождения, значит здесь ему год или около того."
"Но кто же такая Лу-Лу Солганская?" - продолжал размышлять Глеб, - "Судя по всему - или жена или сестра того репрессированного."

- Мам, не знаешь, кто это? - спросил Глеб, заходя в комнату матери и протягивая ей загадочное фото - Я тут наш альбом решил посмотреть.
Мать лежала на диване. Она слегка приподнялась, разглядывая фотографию. Взяла её в руки, перевернула, прочитала надпись.
- Лу-Лу Солганская. Нет, Глебушка, не знаю. Возможно, какая-нибудь родственница со стороны твоего отца. Красивая фамилия, может быть польская.
И женщина красивая. А имя наверное - или Лена или Людмила. Отец знал, возможно, кто она. Но его уже не спросишь, - мать тяжело вздохнула.
- Жаль, мам. А это фото - здесь мой дед со своими родителями?, - он протянул ей фотографию семейной пары.
- Да, это твой дедушка Владимир Демичев. Какой ребенок забавный, правда? - мать улыбнулась, - А это его родители - Михаил Демичев и... по-моему Ольгой его жену звали, если я ничего не путаю. Помню, Олег мне рассказывал.
- Глеб, дай мне пожалуйста чашку со стола, вставать не хочется, - попросила мать, - И таблетки, вон ту беленькую пачку, видишь?
Он протянул ей лекарство и чашку с водой.
- И сходи пожалуйста, купи хлеб и батон, - у нас всё кончилось, а я сегодня не хочу выходить, что-то голова немного кружится.
- Конечно, без проблем.
Глеб положил фото таинственной женщины обратно в альбом и пошел в коридор одеваться.

Вечером он позвонил Лизе на домашний. Девушка была дома и сняла трубку.
- Да, - бодрым голосом произнесла она.
У Глеба защемило сердце, когда он услышал её голос.
Но он постарался быстро взять себя в руки.
- Привет, Лиз. Не очень занята?
- Привет. Я к экзамену вообще-то готовлюсь.
- Я недолго. У меня к тебе просьба небольшая. Сможешь мне помочь?
- А что за просьба?
- Я знаю, что ты вроде занималась историей революции и гражданской войны в России.
- И сейчас занимаюсь, - спокойно ответила Лиза.
- И говорила, что у тебя есть доступ в архивы.
- Допустим, есть.
- Лиз, ты меня бы очень выручила, если бы посмотрела инфу об одном человеке. Это возможно сделать?
- Хмм, - протянула Лиза, - А что за человек? И почему у тебя вдруг такой интерес к истории проснулся? Раньше тебе вроде совсем не интересно всё это было.
- Лиз, долго рассказывать. Просто он имеет отношение к истории нашей семьи.
- Понятно, - Лиза хихикнула, - значит, родовые корни стали интересовать.
- Так посмотришь или нет?, - спросил Глеб, - Для меня это очень важно.
Что-то в интонации его голоса подействовало на Лизу, она сразу посерьёзнела.
- Ладно. Но не раньше следующей недели. Сегодня суббота. В выходные архив закрыт, значит понедельник, вторник, среда. Вот эти дни, - Лиза всегда была пунктуальна, и Глеб знал, что в этом сможет на неё положиться, - А что за человек-то тебя интересует?
- Записываешь?
- Угу, вот, ручку взяла.
- Солганский Я.С.
- Записала, - откликнулась Лиза, - Годы его жизни знаешь?
- Нет. Только фамилию и инициалы. И что он был расстрелян в период с 18 по 22 год в посёлке Киреевка. Его фамилия есть там на мемориальной доске.
- Ки-ре-ев-ка, - Лиза записала название поселка, - Что ж, хорошо, что фамилия там указана, значит есть большая вероятность того, что сведения об этом Солганском находятся в архиве.
- Спасибо большое, Лиза!
- Пока ещё не за что. Ну, значит на следующей неделе, когда что-то узнаю про него - отзвонюсь тебе.
- Отлично.
- До связи.
И Лиза положила трубку.

***

Иногда Михаил Демичев думал - что же всё-таки объединяет его с Яном Солганским? Ведь они были совсем разными. А ведь тогда, в начальных классах гимназии, да и позже, после её окончания, они дружили. Даже сейчас он считал себя его другом, хотя теперь они жили в разных городах и виделись редко. Только когда Ян приезжал в родной город, или когда Михаил выбирался в Петербург и заходил к нему.
Отец Солганского - поляк, женился в своё время на молоденькой русской красавице и остался в России. Родился сын, которого назвали Яном. Отец Солганского, сам военный, прочил также воинскую карьеру и единственному сыну. После гимназии Солганский поступил в Военную Академию. И отучившись там совсем немного, бросил. Чем вызвал ужасный гнев отца. Но душа Яна Солганского не лежала к военной дисциплине, муштре, строгому выполнению приказов. И вскоре он поступил на факультет журналистики. Михаил Демичев тем временем осваивал специальность адвоката.
Так их пути разошлись. Став журналистом, Согланский устроился работать в одно издательство в Саннкт-Петербурге. Немного улучшив свое материальное положение, он даже открыл собственный небольшой книжный магазин. Кроме статей и заметок Солганский писал стихи, и как многие поэты или люди, считающие себя таковыми, был довольно эмоциональным, несобранным и влюбчивым человеком. Трезвый рассудительный Демичев в этом отношении был его полной противоположностью. Но противоположности, как известно, притягиваются. И может быть поэтому, уже давно закончив гимназию, они до сих пор общались. Хотя иногда Михаил Демичев ловил себя на мысли, что завидует Солганскому. Ещё в гимназии для достижения хороших результатов в учёбе ему приходилось усердно зубрить, благо он отличался спокойным характером и усидчивостью. Солганскому же многие вещи давались легко, без усилий. Но ему часто не хватало внутренней дисциплины.
И даже внешне Демичев проигрывал Солганскому. Михаил был обычной, заурядной внешности - среднего роста, небольшие темные глаза, темные волосы, острые скулы.
А Солганский был красив - высокий, светлые волосы, худощавое лицо, живой взгляд карих глаз, открытая улыбка. Он нравился женщинам. И это тоже вызывало лёгкую зависть у Демичева. "Хотя, чему тут завидовать?", - рассудительно думал он, - "Непутёвой жизни рифмоплета?" Правда, последнее время дела у Солганского шли довольно хорошо, со своего магазина он получал неплохой доход, этого хватало и на жизнь в Петербурге и на съем квартиры. Также он писал небольшие фельетоны и статьи, которые иногда печатали в местных журналах. Это тоже давало пусть небольшой, но всё же заработок.

В этот день, 28-го декабря, Солганский появился в доме Демичева неожиданно, как снег на голову. Хотя, это было вполне в его манере.

А Михаил всё последнее время, несмотря на своё хладнокровие и рассудочность, постоянно думал про Лу-Лу. Он вспоминал их последний вечер в ресторане, когда был её День рождения. "Ничего...уже скоро, совсем скоро", - думал он, - Ждать ответа осталось недолго." И в эти моменты щемящая нежная тоска по Лу-Лу наполняла его сердце.
В этот вечер он как раз собирался в "Серебряный дождь", уже почти оделся, когда кухарка Антонина вдруг крикнула ему с первого этажа своим грубоватым голосом:
- Михаил Алексеевич, к Вам господин Солганский!

- Когда же ты приехал, Ян?, - Михаил обнял друга, который ждал его внизу в гостиной.
- Да совсем недавно, Миша. Как приехал - сразу к тебе, - Солганский улыбнулся ему своей широкой улыбкой, - К матери только заглянул, вещи оставил, а потом к тебе.
- А надолго приехал?
- Хочу Новый год здесь встретить, да и с матерью побыть немного. В общем, дней на пять.
- Ну, давай выпьем за встречу, - Михаил подошёл к бару, - Что будешь?
- Водки у тебя, я знаю, никогда нет, - Солганский засмеялся, - Ты эстет, Миша.
- А ты единственный поэт, который предпочитает водку вину и шампанскому, - парировал Демичев, - Что ж, давай коньяк тогда.
Он достал бутылку и две рюмки.
- Давай, от коньяка не откажусь. Кстати, о поэзии. Это тебе, - Солганский достал какую-то небольшую книжечку и положил перед Михаилом на стол.
- Твои стихи? Ну, спасибо, Ян.
- Да, издался всё-таки, - Солганский улыбнулся, - До Блока мне, конечно, далеко... но некоторым вроде нравится то, что я пишу.
Михаил взял книгу в руки, полистал для приличия и отложил в сторону. К стихам он был равнодушен, - Ну, за встречу!, -
Он поднял свою рюмку.

Солганский уселся в гостиной, вытянув длинные ноги и весело смеясь, что-то рассказывал. О своей жизни в Петербурге, и наверняка это было что-то интересное, рассказчик он был хороший. Но Михаил потерял нить разговора, он думал о Лу-Лу и о том, что уже давно должен быть в кабаре. У Лу-Лу сегодня планировалось большое сольное выступление, а он и так уже немного опоздал.
- Прости, Ян, - Демичев перебил Солганского на полуслове, - Но я должен идти.
- Я тебя задерживаю...виноват, - Солганский встал, - Что-то по службе?
- Нет, должен увидеться со своей невестой.
- Миша, а ты раньше не говорил, что у тебя есть невеста, - Солганский присвистнул, - Ну, молодец. Может и меня с ней познакомишь?
Михаил задумался. Но и отказывать другу было как-то неудобно.
- Ладно, пойдем, - сказал он.
- У тебя-то самого как с личным? - спросил он Солганского, когда они уже шли по улице по направлению к "Серебряному дождю".
- А... никак!, - и Солганский неопределенно махнул рукой.

***

Народу в "Серебряном дожде" было больше чем обычно. Во-первых, воскресенье. Во-вторых, молодая, но уже известная в городе певица Лу-Лу Платонова выступала в этот вечер с расширенным репертуаром. Михаил и Солганский с трудом отыскали свободный столик.
Лу-Лу в этот вечер пела великолепно. Голос её то переливался легко и нежно, то звучал трагически и безысходно. Лу-Лу была в бархатном вишневого цвета платье с открытой спиной, в таких же узких и длинных вишнёвых перчатках. На красивой белой шее блестело маленькое колье из розового жемчуга.
- Красавица, - сказал Солганский, внимательно глядя на сцену, - Просто огненная девушка!
- Да, - коротко ответил Михаил, отчего-то почувствовавший на него раздражение.
Лу-Лу исполнила шесть романсов и под громкие аплодисменты ушла со сцены. А через пару минут она, разгоряченная после выступления, подошла к их столику.
- Миша, вижу, что Вы не один, - улыбаясь произнесла она.
Михаил встал, целуя её маленькую нежную руку.
- Здравствуйте, милая Лу-Лу. Пели просто великолепно.
Спасибо Вам. А это мой друг, Ян Солганский, - он кивнул в сторону Яна, - Сегодня он приехал из Петербурга.
Солганский встал, в свою очередь целуя ей руку.
- Здравствуйте, Ян, - проговорила Лу-Лу, - Петербург - прекрасный город. Была там, правда, только один раз и уже давно.
Она села за их столик и внимательно и с интересом посмотрела на Солганского. Их взгляды пересеклись. Демичев заметил, что во взгляде Лу-Лу вспыхнули какие-то огоньки.
- Самый обычный город, - улыбнулся Солганский, - у Вас еще будет множество шансов там побывать.
- Надеюсь, - легко вздохнула Лу-Лу.
- А чем Вы занимаетесь, Ян?, - спросила она.
- Работаю в издательстве, журналист. Статьи, заметки, фельетоны. Еще пишу стихи немного.
- Стихи? Это интересно. Стихи я люблю.
- А кто пишет тексты для Ваших романсов?, - поинтересовался в свою очередь Ян, - Некоторые мне очень понравились.
Демичев кашлянул, чувствуя себя несколько лишним в этом разговоре.
- Есть несколько поэтов. Один пишет специально для меня. А один романс я пою на собственные стихи, - Лу-Лу кокетливо улыбнулась. Правда сегодня я его не исполняла. Припев там такой:

Не вымолить любовь. Прости, прощай!
Уходишь от меня по бездорожью.
Прощённым, говорят, дорога в рай...
Но заслужить прощение так сложно.

- Чудесно!, - воскликнул Солганский, - у Вас талант.

Михаил молча следил за их беседой и что-то в их разговоре ему всё больше и больше не нравилось.
- Ладно, пожалуй, мне пора, - сказал он, кашлянув.
Лу-Лу впервые внимательно посмотрела ему в глаза.
- Уже уходите, Миша?
Уходить Демичеву, конечно, не хотелось. Но и разговор Лу-Лу с Солганским, то, как она смотрела на него, немного смущаясь, а на ее щеках при этом появлялся легкий румянец - всё это ему не нравилось.
- А я бы ещё остался, - честно сказал Солганский.
Он весело посмотрел на Лу-Лу.
- А знаете, в средние века Вас бы точно на костре сожгли. Таких красивых и умных женщин тогда не очень жаловали.
- Своеобразный комплимент, - сухо проговорил Демичев.
Лу-Лу засмеялась своим серебристым смехом.
- Боюсь, для костра я не слишком умна, - отпарировала она, - А знаете, у меня идея. Приходите к нам с Марусей Рождество встречать. Мы с ней будем вам обоим очень рады. И поговорим обо всём, а то на работе всегда времени не хватает.
Демичев и Солганский конечно же согласились. Лу-Лу одарила их обоих улыбкой и упорхнула за кулисы.


Глава 5

РОЖДЕСТВО

Рождество Михаил Демичев и Ян Солганский встретили в уютной квартирке сестер Платоновых.
Лу-Лу всё ещё медлила с ответом о замужестве, а Михаил её не спрашивал. Он понимал, что боится услышать отказ. А так сохранялась иллюзия чего-то...
Чего? Он понимал, что девушка его не любит. Да она и сама раньше открыто говорила об этом. Но наверное человек устроен так, что всегда надеется до последнего. Даже когда эта надежда совсем блёклая и призрачная.

Они выпили шампанского, сидя в гостиной. Потом Лу-Лу принесла еще запеченное мясо, фрукты и бутылку белого вина. В этот вечер девушка была особенно красивой. Волосы она собрала наверх в высокую прическу, в которой блестели серебристые шпильки. На ней было серебристое облегающее платье на фоне которого ярко выделялись три тяжелые нити алых коралловых бус. И, конечно, Михаил не мог не заметить, каким взглядом Лу-Лу иногда смотрела на Солганского.

- А вот это Маруся сама пекла, - торжественно провозгласила Лу-Лу, ставя на стол принесённый из кухни пирог c брусникой.
О, - засмеялся Солганский, - Попробуем обязательно.
Маруся слегка покраснела, опустив ресницы. Солганского она видела первый раз в жизни и стеснялась его.
- Маруся, Вы любите готовить?, - спросил он.
- Да, иногда люблю, - тихо ответила девочка, - Когда настроение есть, - А так я больше люблю на пианино играть.
- Вы молодец, - Солганский улыбнулся, - Может и нам тогда что-нибудь сыграете?
Маруся опустила глаза и слегка покраснела.
- Я даже не знаю...
- Маруся, не ломайся, - засмеялась Лу-Лу, - Сыграй что-нибудь из того, что ты недавно выучила. Вот "Рондо в турецком стиле", например.
- Ну, хорошо, - девочка встала и подошла к стоящему в углу комнаты пианино. Села, откинув назад густые волнистые волосы, подняла крышку. Михаил подумал, что в профиль и издалека она очень похожа на свою старшую сестру.
- Ладно, Вы слушайте, а я сейчас ещё кое-что принесу, - Лу-Лу улыбнулась и ушла на кухню.

Тонкие марусины пальцы быстро побежали по черно-белым клавишам, зазвучала легкая музыка Моцарта. Играла девочка хорошо, и Михаил даже заслушался. Когда прозвучал последний аккорд, и пианино замолчало, он как-будто очнулся, и вдруг увидел, что Солганского в комнате не было. В тот же миг из кухни прозвучал серебристый смех Лу-Лу. Маруся обернулась в сторону Демичева. Девочка видимо ждала, что он что-то скажет про ее игру. Но Михаил, с каким-то нехорошим предчувствием, встал и быстро пошел в кухню.
Там Лу-Лу целовалась с Солганским. Одной рукой обхватив его за шею, слегка изогнувшись назад. Он держал ее за талию. Они были так увлечены, что даже не услышали, как вошел Демичев. Вдруг Лу-Лу вздрогнула и обернулась. Солганский тоже обернулся и встретился с ним взглядом.
- Что ж, не буду вам мешать, - хрипло сказал Михаил и пошел в прихожую. В горле почему-то пересохло, а в сердце с каждым ударом отдавалась какая-то глухая боль.
Лу-Лу быстро вышла вслед за ним.

- Миша, я Вам все объясню, - проговорила она.
- Да что же здесь объяснять, Люся? Я и сам все прекрасно вижу, - ответил Демичев,
Он стал одеваться.
- Только вот как же Ваше кредо?, - спросил он и посмотрел ей в глаза.
- Кредо?
- Да. Вы говорили, что не заводите романов с мужчинами, - Демичев усмехнулся.
- Миша!, - Лу-Лу вспыхнула, щеки ее покрылись румянцем, - Но я ведь Вам ничего не обещала. И...я не люблю Вас. Я это всегда говорила. Всё равно у нас бы ничего не вышло.
- А его, значит, любите? Или это так, легкая интрижка?
- Перестаньте, Михаил. И не уходите, прошу Вас!
Но Демичев не мог больше оставаться. Одевшись, он быстро ушёл.

А перед отъездом в Петербург, через несколько дней, к нему зашёл Солганский.
- Прости, Миша, - начал он, - Я скотина. Но я спрашивал Лу-Лу, она не считала себя твоей невестой. Сказала, что ты просто друг.
- Друг, - усмехнулся Демичев.
И подумал, что уже ненавидит это короткое слово.
- Ладно, Ян, хватит, - резко сказал он, - Тебе очередное развлечение... А я люблю её, понимаешь?
- Но и я люблю, - вдруг сказал Солганский.
Демичев подумал, что ослышался.
- Влюбился, как мальчишка, - продолжал Солганский, - И это чувство... как-будто я знал её уже давным-давно. Как-будто мы когда-то потерялись... а сейчас снова нашлись.
Демичев молчал. В комнате повисла напряженная тишина.
- Ладно, прощай! - Солганский пошел к выходу и на пороге обернулся, - И прости, если сможешь.

Потянулись первые месяцы нового 1916-го года. Первые недели Демичев заставлял себя не ходить по вечерам к знакомому кабаре, заставлял себя не думать о Лу-Лу. Но это плохо получалось. Тоска переполняла его сердце, и часто по вечерам он заглушал ее коньяком или вином. И размышлял о том, как всего за несколько мгновений из самого счастливого человека можно вдруг стать самым несчастным. А из мыслей никак не удавалось вытравить образ Лу-Лу, ее улыбку, родинку над верхней губой и весёлый серебристый смех.
Однажды вечером, не удержавшись, он всё-таки пришёл к "Серебряному дождю" и стоя с противоположной стороны улицы видел, как после окончания представления Лу-Лу вышла из кабаре, как обычно. Только на этот раз она не пошла домой пешком, а остановила извозчика. Несколько вечеров подряд он продолжал ходить к кабаре и издали, стоя незамеченным, наблюдать за девушкой. Теперь она каждый раз брала после работы извозчика. Но в один из вечеров Лу-Лу не появилась. На следующий день её тоже не было, Михаил зря прождал её у кабаре почти до поздней ночи. Отдежурив также безрезультатно и третий вечер и так и не увидев Лу-Лу, на следующий день он пошел к ней домой.
"Наверное заболела", - думал он, входя под большую арку знакомого дома.
Но Лу-Лу не была больна. Открывшая дверь Маруся сообщила, что сестра взяла небольшой отпуск и уже третий день, как уехала в Петербург.
- К Солганскому?, - спросил Демичев.
Девочка утвердительно кивнула головой.
- Ну а ты как тут одна, Муся, справляешься?, - спросил Михаил.
- Да, у меня всё хорошо. Да и Люся скоро приедет, - девочка немного смущенно улыбнулась.
- Ну, хорошо, - как-то рассеянно ответил Михаил и пошел домой. Внутри опять нарастала знакомая глухая боль. И он не знал, что с ней делать.

***

Прошла холодная неуютная зима. Пасха в этом году была ранняя, в самом начале апреля. Ещё не сошёл полностью весь снег, но солнце грело уже иногда совсем тепло, а в небе проглядывала порой такая яркая свежая синь, которая бывает только в эти первые месяцы весны.
Когда всё в окружающем мире пробуждается к новой жизни.

День был ветреный, но солнечный. День пасхального праздника. В воздухе раздавался праздничный колокольный звон. Михаил шёл домой, как вдруг, проходя мимо храма, у самой его ограды, случайно столкнулся с Лу-Лу. Их взгляды встретились. В первый миг Михаил почувствовал сильную радость. От того, что просто видит Лу-Лу. Он понял, что очень по ней соскучился.

- Здравствуйте, Миша, - первой поздоровалась девушка, - Неожиданная встреча.
- Рад Вас видеть, Лу-Лу.
- Христос воскресе, - она слегка улыбнулась.
- Воистину воскресе, - машинально ответил Михаил.
Возникла небольшая пауза.
- Ну как Вы, Люся?, - спросил Демичев, - Давно Вас не видел. Я к Вам как-то заходил, а Маруся сказала, что Вы в Петербурге.
- Да, ездила на несколько дней
- К нему?
- Да, - Лу-Лу подняла на него глаза и посмотрела на Михаила в упор.
- И всё-таки, Люся, зря Вы это...
- Что зря?
- Вы с ним пропадете. Послушайте меня, Люсенька, - вдруг быстро и горячо заговорил Демичев, - Я хорошо знаю Яна. Он ветреный человек, для него это просто очередной мимолетный роман, не более того. Он не любит Вас.
- Боже мой, Миша! - Лу-Лу отступила от него на шаг, - Зачем Вы говорите мне всё это?
- Потому что я желаю Вам добра.
- Ян сделал мне предложение, мы собираемся пожениться.
- Вот как.
Демичев умолк.
- Да. И я люблю его.
- Ну что же, желаю вам счастья, - наконец произнёс он.
- Спасибо, Миша. И...не сердитесь на Яна, прошу Вас.
Он очень переживает, что всё так вышло. Вы ведь друзья.
"А поступает ли так друг?", - подумал Демичев, но вслух ничего не сказал.
- Ладно, я не сержусь на него, - проговорил он.
Лу-Лу просияла.
- И давайте останемся друзьями,- она взяла его за руку, - прошу Вас. Не держите на меня зла. Сегодня еще и праздник такой светлый, давайте ради него простим друг друга.
- Хорошо, - ответил Михаил, - Я и не сердился на Вас, Лу-Лу. Всё давно в прошлом.


Глава 6

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

В понедельник Глеб забрал свою машину из ремонта, у него был маленький "Пежо". С утра он отвёз мать в онко-центр на первый сеанс химиотерапии, затем поехал на работу. Хорошо, что в этот день можно было приехать немного позже.
Ещё Глеб начал читать Лизину книгу. Хотя там и не упоминался Солганский, но у него вдруг возник интерес к тому времени вообще. Он читал, и становилось страшно. И разум не хотел верить в то, что всё это происходило на самом деле.

А во вторник ему позвонила Лиза.
- Привет!, - услышал Глеб в трубке её голос.
- Привет, Лиз. Как экзамен?
Он помнил, что вчера она должна была его сдавать.
- Сдала. На отлично, - с гордостью сказала девушка.
- Молодец. Я и не сомневался.
- Спасибо. Узнала я тут немного про твоего Солганского, - начала Лиза, - Ты слушаешь?
- Конечно!
- Итак, Солганский Ян Станиславович. Годы жизни - 1889 - 1920, тридцать один год. Арестован в Вельске. Расстрелян в поселке Киреевка, Ленинградская область, в апреле 1920-го года. Ну, последнее ты и сам знаешь.
- Да, - ответил Глеб, - Я даже был на этом месте. Там теперь маленькую такую часовню построили.
- Ну, слушай дальше. Участвовал в Белом движении. Обвинён по статьям - контрреволюция, участие в заговоре с целью свержения существующей власти. По последней статье полностью реабилитирован в 1991-ом году. То есть этот"заговор" был целиком сфабрикован, что в то время было не редкостью. Точнее, было такое повсеместно.
- А во время участия в Белом движении какое у него было звание?, - спросил Глеб, - офицер?
- Нет. Поручик.
- Понятно. А про его родных нет случайно каких-нибудь сведений?
- Только жена упоминается. Солганская Людмила Степановна.
"Значит Лу-Лу Солганская - это его жена", - подумал Глеб.
- Лиз, а про Людмилу Солганскую можно что-нибудь узнать?, - спросил он.
- Про его жену... - Лиза замялась, - Если только она проходит где-то в списке репрессированных. В остальных случаях узнать что-то вряд ли получится. Правда, фамилия эта довольно редкая, по идее можно покопать генеалогическую базу, хотя бы через интернет.
Я конечно, и Людмилу Солганскую посмотрю у нас в архивах.
А вообще, можно ещё сделать запрос в Вельск в их архивы, может быть ещё какую-то информацию получится выудить.
- Лиз, это возможно?
-Ну...я могла бы попробовать, - после небольшой паузы ответила Лиза, - Тебе ведь это важно?
- Да. Если получится ещё что-то узнать, заранее спасибо тебе огромное.
- Да не за что пока. С информацией, сам видишь, пока что не очень густо. Я правда всё ещё полностью не посмотрела.
Завтра загляну ещё в протоколы допросов здесь, у нас и сделаю ещё запрос в Вельск. Может быть они какие-то сведения сразу через e-mail смогут скинуть.
Похоже, Лиза сама заинтересовалась этой темой.
- Да, и тут есть его фото, приложено к делу, - добавила она, - Красивый парень был этот Солганский.

***

Хотя Михаил Демичев и сказал Лу-Лу, что не держит зла на Солганского, в чём-то он слукавил. Осталась обида и неприязнь. И тоска по Лу-Лу, которая со временем немного ослабела, но избавиться от нее полностью Михаил так и не смог.

Летом 1916-го года состоялась свадьба Лу-Лу и Солганского. На ней Михаил не присутствовал, это было бы выше его сил. Он просто зашёл на следующий день к Лу-Лу и поздравил ее и Солганского. Свадьба была в Вельске, небольшая и скромная. Всё ещё решался вопрос с жильём. Лу-Лу собиралась продавать свою квартирку и вместе с Марусей переезжать в Петербург к Яну. Почему-то долго не находились покупатели, но к декабрю всё-таки всё решилось.
И 24-го декабря, в День рождения Лу-Лу Михаил зашёл к ней поздравить и попрощаться. На следующий день Лу-Лу уезжала в Петербург вместе с Марусей. Насовсем.
И хотя Лу-Лу была замужем и принадлежала другому, Михаил чувствовал, что сейчас от него как-будто отрывают часть его души.
- Люся, пишите, когда время будет. Ладно?, - сказал он в прихожей, когда уже собирался уходить.
- Конечно, Миша, - Лу-Лу улыбнулась, - Я не забываю своих друзей. Будем переписываться. И Вы заходите к нам обязательно, когда будете в Петербурге. Хорошо?
- Хорошо, - ответил Михаил.
Лу-Лу ушла в комнату и вернулась, держа в руках фотографию.
- Вот, хочу Вам подарить, - сказала она. Подошла к столу и написала на обратной стороне карточки своим круглым и аккуратным, немного детским почерком:

Дорогому другу Михаилу
на долгую и добрую память.

Лу-Лу Солганская,
24 декабря 1916 г.

- Спасибо, Лу-Лу,- поблагодарил Михаил, взяв в руки фотографию, - И...можно один дружеский поцелуй? На прощание?
Лу-Лу кивнула головой. Михаил поцеловал ее в щёку, чувствуя лёгкий цветочный аромат ее духов. Потом повернулся и быстро вышел из квартиры.

Уже в январе Михаил получил от нее первое письмо - небольшое, всего несколько строк. Лу-Лу писала, что у неё всё хорошо, Маруся учится в новой гимназии, а она сама теперь поет романсы в маленьком поэтическом кафе, куда её устроил Солганский.

А в марте Михаил получил ещё одно письмо, очень тревожное. Лу-Лу писала о произошедших в Петербурге волнениях. Точнее, это были не просто волнения, а февральская революция. "Наверное теперь у нас начнётся какая-то другая жизнь", - писала Лу-Лу, - "И от этого мне становится.. немного страшно"
Больше от неё писем не было. Михаил написал Солганским сам, но ответа не получил.

Время шло. Петербургские волнения в умах докатились и до провинциального Вельска. Хотя, не только Вельск, вся страна была взбудоражена произошедшими событиями, отречением царя от престола, сменой власти. Михаил беспокоился за Лу-Лу, у него даже были мысли поехать в Петербург, но потом он оставил эту идею.
В августе 1918-го неожиданно пришла весточка от Лу-Лу, очень короткая. Лу-Лу писала, что они возвращаются в Вельск.
"Всё остальное расскажу при встрече, Миша, если Вы к нам зайдете", - этими словами письмо заканчивалось.

Демичев сидел у Солганских и не мог наглядеться на Лу-Лу. Они приехали несколько дней назад. Это была квартира матери Солганского, она умерла несколько дней назад, что и явилось причиной их скорого приезда. Но не только это. Ян сидел непривычно тихий, придавленный своим горем, и Демичев подумал, что сейчас не испытывает к нему неприязни.
Солганского ему было даже жаль, как любого человека, которому пришлось недавно хоронить своего близкого.
Михаил спросил про Марусю. Лу-Лу ответила, что девочку они отправили в Тюмень к тётке.
- Там гораздо спокойнее, - закончила она, - В Петербурге сейчас страшно.
- Неужели всё так плохо?, - спросил Демичев, - У нас здесь еще пока вроде всё по старому.
- Миша, в Петербурге невыносимо, - вдруг резко сказал до этого молчавший Солганский, - И уже не Петербург это...Теперь он, после переворота, у большевиков Петроградом называется.
- Да, - тихо кивнула головой Лу-Лу, - И они разгромили редакцию, где работал Ян. И наш магазин тоже.
- То есть ты теперь без работы?, - спросил Солганского Михаил.
- Как видишь. А работа...видишь ли, нужно писать то, что ИМ выгодно и плясать под их дудку. А я так не хочу. И не могу.
Солганский налил рюмку водки и залпом её выпил.
Михаил сидел, не зная, что сказать. Он перевёл взгляд на тревожное лицо Лу-Лу, её потемневшие глаза.
- И что вы собираетесь делать?, - спросил он.
- Пока поживём здесь, в Вельске - тихо ответила Лу-Лу, - Здесь спокойнее. А еще..., - она начала и замолчала.
- Что, Люся?
- Я не знаю, как отговорить Яна. Миша, может Вы попробуете?
- От чего отговорить?
- В Архангельске сейчас формируют добровольческие войска для борьбы с большевиками. Ян хочет туда ехать.
Лу-Лу смахнула с глаз слёзы.
- Люся, перестань, - резко сказал Солганский, - Что я по-твоему, должен сидеть и терпеть всё это?
- Ян, зачем тебе это?, - спросил Демичев, - и неужели ты сможешь убивать людей? Ты даже в Военной Академии не доучился.
- Значит пойду хотя бы рядовым. Ты пойми, Миша, не могу я спокойно на это всё смотреть, я должен что-то делать.
Демичев пожал плечами.
- Ну, послушай, Ян, у тебя же в Польше есть родственники. Может вам поехать туда?
- В Польше сейчас ненамного спокойнее, - Солганский посмотрел на него и его зрачки сузились, - И потом... почему я должен ехать в Польшу? Я родился и живу в России, это моя страна.
Михаил вздохнул. Он знал, что Солганский ужасно упрямый и если решит что-то, то переубедить его практически невозможно.


Глава 7

ТОЛОМЕЯ

В начале сентября Солганский уехал в Архангельск в Добровольческую армию. Лу-Лу плакала, провожая его на перроне. И хотя Ян обещал ей, что всё будет хорошо и он обязательно вернётся, её не покидало тяжёлое ощущение, что она видит мужа в последний раз.
- Ну хватит, Люсенька, - проговорил Солганский, обнимая жену, - Перестань. Всё будет хорошо, вот увидишь.
- Честно?, - она подняла на него покрасневшие заплаканные глаза.
- Конечно, лисичка. Любимая моя.
И он обнял ее крепко-крепко. Только Ян называл её так - лисичкой.
- Я напишу тебе, Люся - прошептал Солганский, целуя ее в последний раз, - Береги себя, милая!
И вскочил в уже тронувшийся поезд.

Потянулись тревожные неуютные будни. Так как ее прежняя квартирка была продана, Лу-Лу жила теперь в квартире матери Солганского. Надо было думать и о работе. В "Серебряный дождь" за время её отсутствия уже давно взяли другую певицу. И Лу-Лу устроилась давать уроки фортепьяно и пения жившей не очень далеко от нее богатой даме Агеевой. Точнее - двум ее дочерям десяти и тринадцати лет. И было немного странно, что даже в такое время люди продолжают думать о музыке и искусстве. Впрочем, до провинциального Вельска ещё полностью не докатились страшные события, происходящие в Петербурге, Москве и других городах страны.
Девочки Агеевы были не очень способными к музыке, но старательными. Занимаясь с ними, Лу-Лу всё время вспоминала свою Марусю и тосковала по ней. И каждый день ждала письма от Солганского. Но писем пока не было. Лу-Лу было очень одиноко. И она опять начала вести дневник, который совсем забросила после встречи с Яном. Ведь счастье часто не нуждается в запечетлении его словами. А вот несчастье - да. Обычная тетрадь, где она записывала произошедшие события, свои мысли, иногда несколько зарифмованных строчек, которые неожиданно приходили ей в голову.

После отъезда Солганского к ней довольно часто стал заходить Демичев. И иногда они вместе пили чай. Почти совсем, как прежде. Но как прежде, конечно, быть уже не могло.
- Ян так и не пишет?, - как-то спросил у Лу-Лу Михаил.
- Нет, - и она грустно покачала головой, - Я так боюсь, что с ним что-то случилось.
Демичев стал её утешать. Но при этом поймал себя на мысли, что в глубине души он сам не очень сильно расстроился бы от этого известия. Он всё также продолжал любить Лу-Лу. И сейчас, когда Михаил видел её довольно часто, это чувство, немного ослабевшее за время жизни Лу-Лу в Петербурге, стало ещё сильнее.
И он почему-то совсем не хотел с ним бороться.

А грозные изменения в стране дошли всё-таки и до Вельска. В сентябре 1918-го года вышло в свет постановление "О красном терроре". А уже в середине осени Вельск испытал на себе всю тяжесть новой власти. Начались обыски, аресты, конфискация имущества подозрительных большевикам лиц. Заработала созданная в Вельске Чрезвычайная комиссия, и начались первые расстрелы. Кабаре "Серебряный дождь" закрыли, мотивируя это борьбой с буржуазными настроениями. Теперь в его помещении располагалась какая-то продовольственная комиссия. Также поступили со многими частными лавками, арестовывали предпринимателей. И просто чем-то неугодных или подозрительных новой власти лиц.

Однажды, придя к Агеевым как всегда к полудню, чтобы заниматься с девочками, Лу-Лу застала у них ужасный беспорядок. Выяснилось, что незадолго до ее прихода арестовали отца девочек Петра Сергеевича Агеева, крупного фабриканта. Его жена, Ольга Владимировна, безучастно сидела в гостиной, вытирая платочком слёзы. Притихшие девочки стояли рядом.
- Простите, - проговорила Лу-Лу, - Мне завтра к вам не приходить?
Агеева молчала и Лу-Лу повторила свой вопрос.
- Нет-нет, Люся, приходите, - Ольга Агеева слабо улыбнулась ей сквозь слёзы.
- Очень сочувствую вам. Но пожалуйста, не теряйте надежду, - попросила её Лу-Лу. Домой она ушла с тяжёлым сердцем.

К ней самой с обыском ещё не приходили. Правда уже раньше Лу-Лу предусмотрительно отнесла в комиссию по конфискатам несколько своих серебряных и золотых браслетов и колец. Пришлось отдать и тяжелые золотые напольные часы, оставшиеся ей от родителей. Также поступали и многие другие горожане, но добровольная сдача драгоценных металлов еще не была гарантией избавления от внезапного унизительного обыска. А, возможно, и последующего ареста. Чёткой логики в действиях новой власти найти было трудно. Но одно было ясно - над городом повис страх. Вскоре начались и перебои с продовольствием, возникла дороговизна на продукты. Лу-Лу экономила теперь буквально на всём, а кусок сала или колбасы, когда их удавалось достать, становились роскошью.

Встреча нового 1919-го года была не весёлой. Правда, Лу-Лу всё-таки удалось достать бутылку шампанского. Накануне соседка угостила ее печеными яблоками, которые она уложила в красивую фарфоровую вазочку. Рядом лежал нарезанный хлеб и брынза. И ещё Михаил принес немного сыра, который тоже ухитрился где-то купить.
- Даже не верится, что раньше мы жили совсем по-другому, - грустно сказала Лу-Лу, глядя на пенящиеся пузырьки шампанского в своём бокале, - И неужели так теперь будет всегда?
- Что Вы, Люсенька, это всё временно. Временные трудности, - Михаил осторожно взял её за локоть.
- Трудности?, - Лу-Лу вскинула на него глаза. Между её красивых бровей пролегла легкая морщинка, - Это скорее беспредел, Миша. Вы же и сами видите, что творится.
- Да, вижу. Но ведь уже ничего не изменишь.
- Вы так думаете?, - Лу-Лу сделала глоток шампанского, - Все так говорят. Потому ничего и не меняется. Ладно, давайте встречать Новый год. И пусть он будет хоть чуточку светлее, чем этот.

Но новый год не принес облегчения. Наоборот, жизнь становилась всё труднее и труднее.

***

Глебу Демичеву снился странный сон. Он шёл по льду. Наверное, это было озеро. Очень большое, почти бескрайнее. Но вдали, сквозь белую дымку всё-таки угадывались очертания заснеженного берега. А ещё Глеб видел там часовню. Она казалась совсем маленькой, но призывно светилась издали. Глеб знал, что это она - та самая часовня, которую он видел в Киреевке. И знал одно - ему нужно добраться до неё, во что бы то ни стало. В лицо летела колкая снежная метель, а он упорно шагал по скользкому льду. Но происходило странное - чем быстрее он шёл, тем дальше удалялась от него часовня. Вот она уже превратилась просто в тёмную точку, а через мгновение и её заволокло снежной пеленой. Глеб в отчаянии взглянул на небо, ему в лицо летели крупные снежные хлопья. Поскользнувшись, он вдруг упал на колени, опёрся об лёд рукой, чтобы встать... и понял, что не может даже пошевелиться. Всё тело как-будто сковала какая-то страшная непонятная сила. Прикладывая неимоверные усилия, Глеб с трудом отодрал от ледяной поверхности руку. И вдруг, по льду быстро побежала глубокая трещина, становясь всё шире и шире. Лёд треснул, и Глеб очутился в тёмной воде. Он судорожно вцепился руками за острый край образовавшейся полыньи...по белой поверхности потекла кровь. Глеб понял, что порезал руки. Красное пятно становилось всё больше и больше. И вдруг откуда-то он услышал слово: "Толомея". Глеб почувствовал, что задыхается и...проснулся. Сердце билось так, как-будто было готово выскочить из груди. Сон был необыкновенно реалистичен. Даже сейчас Глеб как-будто ощущал эту странную скованность, охватившую его тело и ужас, когда он понял, что в буквальном смысле этого слова примёрз ко льду.
Сев на кровати, Глеб потянулся к пачке сигарет и зажигалке, лежащим рядом на тумбочке. Посмотрел на стоящие там часы. Было пол-восьмого вечера. Он лёг в семь часов просто немного отдохнуть, задремал, и ему сразу же приснилось всё это. Немного успокоившись, Глеб вдруг вспомнил странное слово, которым внезапно оборвался его сон.
"Толомея", - вслух проговорил он, - "А ведь это что-то очень знакомое..." И вдруг его осенило. Глеб подошёл к книжному шкафу и взял с полки книгу. Её он прочитал несколько недель назад - "Божественная комедия" Данте. "Так, так, так", - шептал Глеб, листая страницы, - "Где же это?" Его глаза быстро бегали по строчкам, ища нужное слово. "Вот!" - наконец воскликнул он, - Глава тридцать третья. Девятый круг ада. Последний. Пояс Толомея."

Он стал вчитываться в текст:

"Здесь, в Толомее, так заведено,
Что часто души, раньше, чем сразила
Их Атропос, уже летят на дно.


И чтоб тебе еще приятней было
Снять у меня стеклянный полог с глаз,
Знай, что, едва предательство свершила,


Как я, душа, вселяется тотчас
Ей в тело бес, и в нем он остается,
Доколе срок для плоти не угас."

В этой части Дантовского ада находились те, кто был наказан за один из самых страшных грехов - предательство.


Глава 8

ВСТРЕЧА

Шёл новый 1919-ый год. Жизнь в Вельске становилась всё тяжелее. Однажды с обыском неожиданно пришли и к Демичеву. Конфисковали маленькую бронзовую статуэтку и старинный китайский сервиз, до смерти перепугав кухарку Антонину. Больше конфисковывать было уже нечего.
С продуктами и дровами было всё также плохо. И последнее в северном Вельске особенно сказывалось.
- Неужели, чтобы построить новую жизнь, нужно полностью разрушить прежнюю?, - как-то раз грустно спросила его Лу-Лу, - А главное - зачем?
Михаил не нашёлся, что ей ответить. Он сам устал от этой жизни, хотелось просто покоя и хотя бы намёка на какую-то стабильность. Адвокатская контора, где работал Михаил, теперь была закрыта. И поэтому, когда большевики предложили ему должность в комиссии по конфискатам, он согласился. Даже без особых колебаний.
Нужно было составлять описи конфискованного у населения имущества и выполнять ещё некоторые поручения. За это был оклад и продовольственный паёк.
К тому же теперь он мог не бояться того, что к нему в любое время суток вдруг неожиданно явятся с обыском.
Лу-Лу немного удивилась, когда узнала о его новой работе. Её глаза потемнели.
- Вы меня осуждаете, Люся?, - спросил Демичев.
Лу-Лу молчала.
- Нет, Миша, - наконец сказала она, - Я не могу Вас осуждать. Наверное каждый сейчас выживает, как может.

Писем от Солганского так и не было. И часто, заходя к Лу-Лу, Демичев видел на её глазах слёзы. А потом пришло письмо. Но не от Солганского. Писала Маруся из Тюмени.
Их тетка совсем захворала, и Лу-Лу решилась ехать.
- Ужасно, если придёт письмо от Яна, а меня здесь уже не будет, - говорила она Демичеву, когда он зашёл к ней накануне её отъезда, - Но и не ехать не могу.
Тётя очень больна. И я так соскучилась по Мусе.
Лу-Лу нервно ходила по комнате, складывая вещи в небольшой дорожный чемодан. А Михаил с тоской думал, что опять теряет её. И неизвестно, когда они теперь увидятся снова.
На следующий день рано утром Лу-Лу уехала.

Закончилась холодная зима. Наступила весна, тёплая и солнечная. И это весеннее пробуждение природы к жизни как-то особенно контрастировало с той печальной разрухой и тем страхом, которые царили теперь в Вельске. Михаил часто думал про Лу-Лу, особенно одинокими вечерами. Вспоминал он и Солганского, размышляя, что с ним могло случиться. "Неудивительно, если он погиб", - думал Демичев, - "С его характером и с тем, что происходит сейчас в стране".
А тоску по Лу-Лу он всё чаще заглушал коньяком. Летом в комиссию по конфискатам поступила работать новая секретарша, молоденькая Зинаида. Медный цвет ее длинных красивых волос напоминал Михаилу про Лу-Лу. И через несколько недель Зиночка, заглянувшая к нему домой на чай, неожиданно для Михаила, осталась у него на ночь. Она была живой, немного развязной, красивой и довольно практичной девушкой. После первой же их ночи, она призналась Демичеву в любви. Но заявила, что она сторонница свободных отношений и связывать себя брачными узами не собирается. Правда, Демичев ей этого и не предлагал. Он смотрел на ее темно-рыжие волосы и вспоминал Лу-Лу.
Часто думая о ней, Демичев написал в Тюмень. Лу-Лу уезжая, оставила ему адрес свой тетки. Но ответа он так и не получил. Впрочем, это было не удивительно. В том хаосе, который охватил страну, его письмо вполне могло затеряться. Также, как и её ответ.

***

Год был на исходе. Демичев всё также работал в Комиссии по конфискатам. За это время он даже приобрел определенный вес в глазах новой власти, так как свои обязанности выполнял чётко, аккуратно и пунктуально. Он понял, что лучше всего вообще избавляться от лишних эмоций и сочувствия. И приглушить совесть. И тогда его работа казалась ему просто обыденной,заурядной, в ней как-будто уже не было ничего страшного. И всё чаще Демичев думал, что всё абсолютно правильно. Старой жизни уже не будет. А к новой надо было или приспосабливаться... или погибнуть. Выбор был невелик.

Новый 1920-ый год Демичев встретил у себя дома в компании Зиночки. Повеселевшая от спиртного девушка, полезла к нему целоваться. И обнимая её, Михаил вспоминал, как встречал прошлый год с Лу-Лу.

Первые зимние месяцы прошли так же безрадостно. Чрезвычайная комиссия проявляла всё большую активность. И люди боялись уже и новой власти, и друг друга. Постепенно расцвела система доносов.

В один из холодных февральских вечеров, Михаил Демичев был в своём доме один. Кухарка Антонина еще с утра уехала к сестре в деревню и вернуться должна была только дня через три. Демичев уже собирался ложиться спать, когда вдруг внизу, у входной двери прозвенел колокольчик.
"Кого это чёрт принёс так поздно?", - испуганно подумал Михаил, - "Может Антонина вернулась? Или это Зина? А вдруг арестовывать пришли? Хотя, с чего им меня брать?" C чувством тревоги Демичев подошёл к входной двери и открыл её. На пороге стоял высокий человек в шинели. В темноте Михаил не мог разглядеть его лица, но когда он шагнул в освещенную прихожую, Демичев сразу его узнал. Это был Ян Солганский.

- Ну, здравствуй, Миша!, - Солганский обнял его и улыбнулся своей широкой улыбкой.
- Здравствуй, Ян, - ответил Демичев, - Проходи. Не ждал я тебя.
Он огляделся и быстро закрыл за ним входную дверь.
- Никто не видел, как ты ко мне заходил?
- Да вроде нет.
- Ну, где же ты пропадал?, - спросил он Солганского, - Люся так ждала от тебя писем.
- Где пропадал - долгая история. Ты мне скажи лучше, где Люся? Я ведь ради неё и приехал.
- Проходи что ли, - проговорил Демичев, - Зачем в прихожей стоять?
- Да я ненадолго, Миша, - Солганский посмотрел ему в глаза, и Демичев увидел, что он очень похудел и зарос щетиной, - Ты один?
- Да, - ответил Демичев, - Антонина уехала к сестре.
- Что с Люсей?, - спросил Солганский, - и где она? Я видел, что в нашей квартире теперь чужие люди.
- Люся уехала, - коротко ответил Демичев, - В Тюмень к тетке.
- И давно?
- Да уж с пол-года. Ну, пойдем - И Михаил кивнул в сторону комнаты.

- Миша, знал бы ты, как я устал, - признался Солганский, когда они сели в гостиной. Демичев достал бутылку водки, нарезал хлеб и колбасу, полученную из продовольственного пайка, - Я так хотел увидеть Люсю. Как же я не догадался, что она может быть в Тюмени.
- Ну откуда ты мог знать, - коротко ответил Демичев, - Лучше расскажи, как тебя не арестовали при въезде в город? Вельск ведь давно красный.
- Я это заметил, - ответил Солганский.
Он выпил рюмку водки и в упор посмотрел на Михаила.
- А ты, я смотрю, на водку перешел. И изменился как-то. Ты то сам как здесь живешь, Миша?
Он сделал упор на слово "здесь".
- Живу хорошо, не жалуюсь- сухо ответил Демичев.
- Ну-ну, - Солганский засмеялся, - Хоть кто-то не жалуется на большевиков. Впрочем, Мишенька, ты никогда не отличался особой принципиальностью.
Демичев почувствовал нарастающее внутри раздражение.
- Расскажи лучше, где тебя черти носили, - ответил он Солганскому, - и почему писем не писал.
- Я писал.. несколько раз. Видимо, затерялись, - ответил Ян, - В стране ведь такое творится. А черти много где носили... я и повоевать успел, и в плену побывать.
- В плену? - удивился Михаил.
- Да, - Солганский выпил ещё одну рюмку и начал рассказывать.


Глава 9

В КРУГЕ ДЕВЯТОМ

После странного сна Глеб никак не мог избавиться от ощущения холода. Он пошёл на кухню и сварил себе кофе, грея руки о горячую чашку. Потом выкурил сигарету и заглянул в комнату матери. Она лежала на диване и смотрела какой-то фильм.
- Ну как самочувствие, мам?, - спросил Глеб
- Да вроде ничего, Глебушка. Правда вот, температура никак не проходит. И слабость какая-то, - мать взглянула на него.
- Ты лежи, не вставай.
Глеб обнял и поцеловал мать. А внутри так и не исчезало чувство холода. Было никак не согреться.
Он пошёл в свою комнату, набрал на мобильнике номер Лизы.
- Алло, - голос девушки звучал, как всегда, бодро.
- Лиз, привет, не сильно занята?
- Ну, у меня тут Вероничка вообще-то в гостях, сдачу экзамена отмечаем. Если ты насчёт своего Солганского, то я вчера сделала запрос про него в Вельск, завтра будет ответ. Ещё завтра с утра посмотрю архивы допросов, как и обещала. Сегодня просто закрыто было.
- Спасибо большое, Лиз, - Глеб кашлянул, - Я ещё хотел спросить у тебя одну вещь.
- Какую?
- Ты "Божественную комедию" Данте читала?
- Читала, - немного удивлённо ответила Лиза, - Правда давно уже. А почему ты спрашиваешь?
- Да просто сон странный приснился.
- Что за сон?
- Лиз, какой самый тяжёлый грех?, - вдруг спросил Глеб.
- Ну вообще-то самоубийство. Но Данте считал, что это предательство. Даже убийцы у него находятся в седьмом круге, если не ошибаюсь. А предатели - в последнем, девятом.
- Девятый круг, пояс Толомея. Ледяное озеро Коцит, - проговорил Глеб, вспоминая прочитанное недавно в книге.
- Ну да, и в наказание они навечно вморожены в это озеро. Участь не из приятных,наверное.
- Самый страшный грех, - тихо сказал Глеб, - Лиз, ты тоже так считаешь?
- Я?, - Лиза на мгновение замолчала, - Ну да, наверное.
Возникла пауза. В трубке Глеб слышал дыхание девушки.
- Лиз, я так соскучился, - вдруг честно признался он, - Может увидимся? Просто так...в кафе посидим?
- Глеб, я же тебе всё сказала раньше, - голос Лизы сразу стал колючим, - Давай не будем опять начинать эту тему.
- Ладно. Спасибо, что с поиском информации помогаешь.
Мне это действительно очень важно.
- Глеб, а почему важно?, - вдруг спросила Лиза, - И кто он тебе, этот Солганский?
- Я точно не знаю, - честно признался Глеб, - Но он имеет отношение к нашей семье. Какое - я должен это выяcнить. Я чувствую, что там произошло что-то страшное.

***

Солганский рассказывал пол-ночи. Как всегда, интересно. Но о страшных и тяжёлых вещах. И теперь он уже не смеялся, как когда-то, когда говорил о своей жизни в Петербурге, а был серьезным, иногда даже грустным.
"Он сильно изменился", - подумал Демичев.
Солганский рассказывал о том, как воевал. И как попал в плен - умудрился заболеть тифом, и его оставили в госпитале. А через несколько дней в город пришли красные.
- Так что своих я догнать не успел, как собирался, - проговорил Солганский.
- Да, - протянул Демичев, - Интересная история, - Но как же ты всё-таки потом освободился?
И Солганский рассказал удивительную историю своего освобождения.
- Ну что, Миша, захватили нас красные, - Я там был и ещё двое наших, один совсем при смерти, он вcкоре умер, другой был сильно ранен в ногу, поэтому его тоже оставили, когда отступали. Погнали нас вместе с другими пленными. Я совсем плох был, бросили меня в какой-то барак. А это был лазарет для пленных. Мне было совсем тяжело - приступы, лихорадка. И вот кинули меня на какие-то грязные тряпки. Ну думаю, всё, осталось только умереть. Но умереть не получилось.
И Солганский рассказал, что доктор в этом лазарете, на его счастье, оказался тоже поляк. И любитель стихов.
- Представляешь, Миша, он сам там тоже что-то писал, читал мне даже, совета спрашивал - улыбнулся Солганский, - Когда у меня сознание прояснялось, мы на эту тему с ним хорошо поговорили.
В общем, ему я и обязан жизнью. Сначала он меня перевёл с места на полу на нары, принес белье чистое, даже новую шинель достал где-то. Прежнюю-то у меня сразу отняли, как только в плен взяли. В общем, золотой человек оказался. Какие-то лекарства мне колол даже сам. А потом, - Солганский на мгновение замолчал, - Потом он помог мне сбежать.
- И как же?, - удивился Михаил
- А вот так - в один из дней приносит мне какие-то бумажки и говорит: "Я Вам достал документы, на имя красноармейца." Я сначала отказывался, ну а потом подумал - всё-таки это шанс. Через пару дней мне уже полегче стало, и он помог мне выбраться из лазарета. Так я и уехал оттуда. Поехал сразу в Вельск. Единственная мечта была - увидеть Люсю. Теперь понимаешь, почему меня при въезде не арестовали, - Солганский весело посмотрел на Михаила.
- Ну ты как всегда, Ян, - усмехнулся Демичев, - Значит, ты теперь в красноармейцы записался?
- Ну это же я так, временно, только чтобы до Вельска добраться.
И увидеть лисичку. Так соскучился по ней.
- Я тоже соскучился, - коротко сказал Демичев.
Возникла короткая пауза.
- И вообще, в этом весь ты, Ян. И ты ещё мне говорил о принципиальности.
- А что, Мишенька, - резко ответил Солганский, - Ты-то сам здесь как? Смотрю, неплохо уживаешься с новой властью?
- Уживаюсь, - Демичев налил себе немного водки и выпил, - Представь себе. Я просто не лезу на рожон.
- Ну-ну, может еще скажешь, что делаешь все это искренне? Веришь во все эти их идеи?
- Идеи, - повторил за ним Демичев, - А, может быть...может быть, они не так и плохи.
- Господь с тобой, Миша. Посмотри, КАК они их воплощают. Тебе нравится это?,- Солганский посмотрел на него в упор.
- Любые изменения не всегда проходят гладко. Чем-то всегда приходится жертвовать ради чего-то бОльшего.
- А не слишком ли много жертв? Не-ет, Миша, нельзя так. Да и что значит бОльшее? Я за эти почти два года многого насмотрелся. Они говорят, что строят город всеобщего счастья. Только забывают сказать, что при входе в этот город стоит плаха, - Солганский горько усмехнулся, - Нельзя строить счастье на крови, понимаешь?
- Ладно, Ян, - Демичев встал из-за стола, - Давай-ка спать ложиться.
- Спасибо, что не прогнал, - вдруг сказал Солганский, - Я тебя стеснять не буду, завтра сразу же уйду.
- Ну, завтра видно будет, - ответил Демичев, - Давай, ложись. Можешь здесь, в гостиной, - он кивнул ему на широкую кровать.
- Спасибо, Миша, я лучше тут, на диванчике, - Солганский, не раздеваясь лёг на маленькую тахту, стоящую в углу и накрылся шинелью.
- Ну давай, спи, - Демичев погасил свет и вышел.

Он поднялся наверх, в свою комнату. Но сон никак не шёл. Почему-то из головы никак не выходил рассказ Солганского... и его слова про Лу-Лу. Он спустился вниз, выкурил сигарету. Зашёл в гостиную и, включив маленький ночник, посмотрел в угол, где стояла тахта.
Солганский уже спал. Михаил всмотрелся в его похудевшее небритое лицо и опять подумал про Лу-Лу. О том, какие слова она говорила ему - Солганскому, когда целовала его - "Милый? Любимый?"
"И всё, всё у него получается", - С каким-то раздражением подумал Демичев, - Во всём ему везёт. Даже из плена у него получилось сбежать.
И почему так происходит - кому-то всё, а кому-то - ничего?"
И вдруг, когда он ещё раз взглянул на усталое красивое лицо Солганского, его вдруг пронзила мысль - страшная и в то же время такая обыденная в своей простоте, что Михаил даже замер.
И сразу же отбросил эту мысль. Но она не уходила, продолжала виться вокруг него, как навязчивый комар. Но в конце-концов, Демичеву удалось от нее отмахнуться. И выкурив ещё одну сигарету, он пошёл наверх в свою комнату.

Воскресное утро было солнечным. Демичеву не надо было идти на свою новую службу. Солганский был в приподнятом настроении - ему удалось побриться.
- Наконец-то почувствовал себя человеком, - весело сказал он Демичеву.
Он хотел уйти с утра, но потом решили подождать, когда стемнеет. Было уже за полдень, когда Солганский, стоящий у окна, вдруг приоткрыл штору и начал всматриваться в улицу.
- Что там, Ян? - спросил Демичев, сидящий в гостиной.
- Взяли кого-то, - хрипло сказал Солганский.
Демичев подскочил к окну.
Из дома напротив действительно выводили какого-то человека.
- Отойди от окна, - прошептал Демичев.
Солганский опустился в кресло и как-то беззащитно посмотрел на него.
- Ты его знаешь, Миша?
- Да вроде нет. Первый раз вижу. Чёрт! - выругался Демичев, - Не дай Бог, если и сюда придут.
Солганский как-то напряженно смотрел перед собой.
- Ну, документы у меня теперь красные, - негромко сказал он.
Это всё так, - начал Демичев, - Но...
Его речь оборвал звякнувший в дверях колокольчик.
Демичев и Солганский переглянулись.
- Не открывай, - коротко сказал Ян.
- Они всё равно не отстанут, - проговорил Демичев, - Сиди здесь.
Он прошел в коридор и отпер входную дверь. На него, как прицел, смотрели небольшие пронзительные глаза чекиста.
- Ваши документы, - обратился он к Демичеву.
- Демичев достал из кармана удостоверение и протянул его.
- А что, собственно, происходит?, - спросил он.
Чекист, изучающий его документы, поднял на Михаила глаза.
- Задержали тут подозрительное лицо. Спекулянт. А Вы ничего подозрительного не замечали последнее время?, - спросил он Демичева.
- Я? Вроде бы нет.
- Вроде бы?
- Нет, не замечал.
- Ну, хорошо, - чекист вернул Демичеву его удостоверение, - Но бдительность всё-таки не теряйте.
Задержали его прямо напротив Вашего дома, - и он опять пронзительно взглянул на Демичева.
- Бдительность... да-да, хорошо, - пробормотал Михаил.
Чекист уже повернулся, чтобы уходить. В последний раз взглянул на Демичева. И того вдруг опять пронзила эта страшная...и такая простая мысль. "А что я теряю?" - вдруг быстро, за долю секунды пронеслось в мозгу Демичева, - "Ничего. Да и Люся не узнает. Никогда не узнает".
- Постойте, - вдруг громко сказал он чекисту, который уже успел отойти на несколько шагов, - Я хочу поделиться с Вами одной информацией"

Сидевший в гостиной Солганский резко встал, когда в комнату вдруг быстро вошли два незнакомых человека.
- Ваши документы, - резко бросил ему один из них, с маленькими пронзительными глазами. Второй чекист встал у дверей, загораживая выход.
- В чём дело?, - спросил Солганский, протягивая ему документы.
- Вы арестованы, - бросил ему чекист.
- Можно узнать, за что?
- Поступила информация, что Вы - не тот, за кого себя выдаете.
- Информация?
- Да, и поторапливайтесь.
Солганский c побледневшим лицом повернулся к двери. На его руках сразу же защелкнулись наручники и чекист грубо толкнул его в спину.
- Давайте живее!
Солганский вышел в прихожую. У входной двери стоял Демичев. Солганский посмотрел на него в упор, и Михаил отвёл глаза, не выдержав его взгляд.
- А ведь это ты, Миша, - быстро прошептал Ян, подойдя к нему вплотную, - Неужели из-за Люси? Ну, молодец, дождался своего часа.
Демичев молчал, и Солганский плюнул ему в лицо.


Глава 10

ПЕТРОГРАД

Солганского увели. Михаил стоял у окна и смотрел, пока Солганский и двое сопровождающих его чекистов не скрылись за поворотом. Затем взглянул на большие настенные часы. Было без пятнадцати час. Прошло всего двадцать минут, а Демичеву казалось, что минула целая вечность. На столе лежала сигарета, которую Ян достал ещё до того, как всё началось, и так и не успел выкурить.
"Что же я наделал?!" - вдруг подумал Демичев.

Но эта мысль, вспыхнув короткой яркой вспышкой в его мозгу, также быстро погасла. Михаил подошел к столу, налил пол-стакана водки, выпил, закусив куском хлеба.
- Ничего, ничего, - проговорил он, - Всё правильно, всё верно. Он это заслужил.

Вельская Чрезвычайная комиссия располагалась в экспорприированном доме купца Архипова. Дом был очень большой. Также в нём находилось много погребов, из которых теперь были сделаны камеры для заключенных. В одну из таких, маленькую и тесную, и поместили Солганского.
Вечером этого же дня его вызвали на первый допрос и сразу же сильно избили, так как Солганский всё отрицал.
- Завтра мы с тобой поговорим по-другому, - злобно сказал ему следователь.

На следующий день в ЧеКа вызвали Демичева для официального подтверждения его показаний.
Михаил сидел в небольшой прокуренной комнате. Следователь, худощавый человек с узким желчным лицом и острыми скулами задал ему несколько вопросов насчёт Солганского - его имя, фамилию, род занятий, деятельность после 25-го октября 1917-го года.
- Да, он служил в Добровольческой армии, - подтвердил Демичев.
- В какой части?, - сухо спросил следователь.
Демичев напряг память и сказал название части и даже места, где воевал Ян, вспомнив его ночной рассказ.
- Отлично, - сказал следователь, заполняя какую-то бумагу, - Теперь распишитесь здесь.
Он протянул её Демичеву.
Михаил поставил свою подпись.
- Благодарю, - сказал следователь, - Мы Вам очень признательны за проявленную бдительность.
- Я могу идти?, - спросил Михаил.
-Да-да, Вы свободны, - следователь слегка улыбнулся ему и опять углубился в свои бумаги.
Михаил пошел к двери и на пороге вдруг обернулся.
- А... что с ним будет?, - вдруг спросил он, сам не зная, зачем сказал это. Ведь ответ и так был очевиден.
Чекист поднял на него голубоватые водянистые глаза.
- Если докажут его контрреволюционную деятельность - высшая мера. Хотя, участие в Добровольческой армии - уже сама по себе такая деятельность.
Михаил молча смотрел ему в глаза.
- Или Вы с чем-то не согласны?, - поинтересовался следователь.
- Нет, нет, просто спросил, - торопливо ответил Демичев, - До свидания.
И открыв дверь, он вышел из кабинета.

На следующий день Солганскому заявили, что его настоящая личность полностью удостоверена. Он и сам это понимал, отрицать это дальше было бессмысленно.
А ещё через несколько дней его известили о переводе в Петроградскую Чрезвычайную комиссию.
- Ваше дело достаточно серьёзно, - сказал Глав ЧеКа, поэтому завтра Вы под конвоем отправитесь в Петроград. Там и решится Ваша судьба.

Зиночка, пришедшая вечером к Демичеву домой, была крайне удивлена его состоянием. Он был сильно пьян. На столе стояла почти пустая бутылка водки.
- Миша, что-то случилось? - робко спросила она, - Мне уйти?
- Нет, нет, Зина, оставайтесь, - прошептал Михаил, обнимая и целуя ее в шею прямо в прихожей.
- Дайте же раздеться, - засмеялась Зиночка.
Такой порыв внезапной страсти был для нее очень странным.
- Один я с ума сойду, - тихо проговорил Демичев.
Зина посмотрела в его глаза и испугалась его пустого и напряженного взгляда.

Петроград встретил Солганского холодной колючей метелью и глухой болью от нахлынувших воспоминаний. Он не ожидал, что вернётся сюда ТАК. Ему показалось, что город стал совсем другим. Да так оно и было. На улицах поражала взгляд разруха, выбитые витрины магазинов, грязь. Даже в Вельске было как-то чище. На одной из улиц Солганский обратил внимание на разграбленный большой книжный магазин. Скорее всего все книги пошли в печки вместо дров. Зима в этом году была очень холодной.
- Давай, давай, иди, чего встал!, - грубо крикнул на Солганского один из конвойных, ткнув его в спину прикладом. И они продолжили свой путь. Довольно долгий.
До Петроградской Чрезвычайной комиссии Солганского вели пешком, и он сильно замерз и устал. Почти через полтора часа они вышли, наконец, к большим металлическим воротам. И они с грохотом захлопнулись за спиной Солганского.
"Ну вот и всё. Это конец", - подумал он.


***

Если в Вельске Солганский сидел в одиночке, то в Петроградской ЧеКа камера, куда его поместили, была общая. Довольно большая. И людей здесь было много. Конвойные быстро впихнули его в открывшийся дверной проём, затем заскрежетали закрываемые запоры. Он сделал несколько шагов вперёд и осмотрелся. По бокам с обеих сторон находились двухярусные деревянные нары, на них сплошь сидели или лежали люди. На полу по углам лежали клочки грязной соломы, на ней тоже сидело несколько человек. Воздух в помещении был душный и спёртый.
К Солганскому подошёл какой-то мужчина средних лет и живо посмотрел на него.
- Новенький, значит, - протянул он
Ян кивнул.
- Свободных нар сейчас нет, - ответил мужчина, - На днях может быть будет размен и места освободятся. А пока иди в угол, там вон солома почище, - И он кивнул ему куда-то в сторону.
- Размен?, - переспросил Солганский.
- Э...да ты совсем зелёный, парень, - усмехнулся мужчина, - Расстрелы мы так называем. Как зовут-то тебя?
- Ян, - тихо ответил Солганский.
- А я Игнат Степанов, - мужчина протянул ему руку, и Солганский пожал её.


Глава 11

ПЕРВЫЙ ДОПРОС

Глеб сидел в небольшой кофейне "Райский сад" у Площади Восстания и ждал Лизу. Они договорились встретиться на семь вечера, но девушка немного опаздывала. Она должна была привезти копии материалов, которые ей удалось посмотреть в архиве, а также распечатку ответа из архива Вельска. Как ни странно, Лиза почти сразу согласилась на встречу с ним в кафе. Глеб взглянул на часы. Было уже 19:15. Он перевёл взгляд в окно, за которым падали крупные белые хлопья снега.
- Привет! - из состояния задумчивости его вывел голос Лизы. Немного запыхавшаяся девушка быстро села напротив него за столик.
- В пробку попала, ты уж извини, что тебе пришлось ждать.
- Да ничего страшного, Лиз. Привет, - сказал Глеб, почувствовав радость от того, что просто видит её рядом.
Подошла официантка, и Глеб заказал у нее печенье с миндалем и две чашечки эспрессо.
- Помнишь, что я люблю миндальное, - улыбнулась Лиза.
- Конечно помню, - ответил Глеб, - Я помню всё, что касается тебя..
- Ладно, - Лиза слегка поморщилась, - Давай лучше о деле. Вот, что мне удалось узнать.
Она извлекла из сумки прозрачную папку с бумагами, - Это копии того, что я посмотрела в нашем архиве. А это, - она достала вторую папку и вынула из нее несколько листов, - Это распечатки того, что мне скинули по почте из архива Вельска. Здесь протокол допроса, всего их было два. Затем Солганского перевели в Петроград.
- А почему перевели? - спросил Глеб, - Петроград от Вельска вроде не так близко.
- Ну, у них там были свои интересы. Я раньше уже говорила, что его обвинили в заговоре с целью свержения существующей власти. Конечно, всё там было шито белыми нитками, человек был не виновен.
- Что за заговор?, - спросил Глеб.
- Да полностью сфабрикованный. Я порылась и насчёт этого тоже. В декабре девятнадцатого года в Петрограде якобы был раскрыт какой-то крупный антибольшевистский заговор. Вдохновителем его был некто Петр Нестеренко, глава одного крупного издательства. Одного из немногих, которое продолжало существовать и при новой власти.
Официантка принесла им две чашечки кофе и блюдце с печеньем.
- Спасибо, - машинально поблагодарил её Глеб, продолжая внимательно слушать Лизу.
Девушка положила перед ним листок бумаги.
- Это распечатка одного из допросов Солганского в Петрограде. Их было много. Сначала он всё отрицал, но потом всё-таки сознался. При тех методах получения показаний, какие тогда применялись, это не удивительно.
- Спасибо, Лиз, - Глеб пробежал глазами по бумаге, - Я тогда заберу это с собой? Дома перечитаю внимательно.
- Конечно, я для тебя их и привезла. Мне-то они зачем, - улыбнулась Лиза.
- Значит, никакого заговора не было?
-Не-а, - Лиза аккуратно размешивала сахар в чашечке с кофе, - Я поняла всё это так - у этого Нестеренко нашли дома какой-то антибольшевистский памфлет в нескольких экземплярах. Конечно, он был арестован, а под следствием видимо назвал несколько других фамилий. Людей, с которыми он раньше контактировал и общался. Вероятно, был назван и Солганский. Таким образом он и стал обвиняемым в соучастии в заговоре. Все эти заговоры - это ведь было очень выгодное дело, скольких людей можно было легко объединить в один процесс.
- Страшно всё это, - проговорил Глеб
- Ещё как.
Глеб сделал глоток кофе.
- И он признался?
- Да, в акте последнего допроса стоит его подпись. В 91-ом году всё это дело было пересмотрено, установлено, что никакого "заговора" не было.
Нестеренко, Солганский и ещё десять человек, обвиненных в этом, были полностью реабилитированы.
- Понятно, -проговорил Глеб.
- Вот еще протоколы допросов в Вельске, я сделала копии, - Лиза быстрым движением положили перед ним еще две бумаги.
- А вот это, - поверх она положила третью, - Показания свидетеля.
- Свидетеля?
-Угу, свидетель по делу Солганского в Вельске был только один. На его словах и строилось всё обвинение.
Глеб пробежал глазами по бумаге и дойдя до конца, где стояла подпись, вздрогнул.
- Да-да, - сказала Лиза, - Я тоже это заметила, - Подпись там внизу - Михаил Николаевич Демичев. Это не твой родственник, случайно?
- Да, - тихо сказал Глеб, - Скорее всего это мой прадед. Его тоже звали Михаил.

***

Солганский прошёл в угол, куда ему указал Игнат Степанов и опустился на солому. От долгого перехода он устал и очень замерз. Здесь, в камере, было хотя бы теплее и можно было немного согреться.
- Что, парень? - услышал он рядом какой-то хриплый голос и обернулся. Рядом сидел человек, судя по одежде, священник. Волосы его были всклокочены, взгляд был какой-то мутный,
- Всё это за грехи наши, - продолжал говорить он, - Бог любит нас, вот и испытывает. Терпеть надо страдания...и откроется нам истина. Терпеть и прощать надо, не ведают они, что творят.
- Сколько же ещё терпеть? - хрипло спросил у него Солганский.
- А не перечь мне! - вдруг разозлился его новый собеседник, - Бог сам терпел...А что уж мы, людишки жалкие.
Солганский слегка отодвинулся от него. Похоже, священник явно был не в себе.
- Да-да, - вдруг шепотом подтвердил его догадку подошедший Игнат Степанов, - отец Сергий, он это того...умом немного тронулся, странные вещи иногда говорит. У него на глазах сына месяц назад растреляли, после этого он таким и стал.
- Понятно, - проговорил Солганский.
Он очень устал от всего пережитого за последнее время и прилег на солому. Усталость от постоянного нервного напряжения всё-таки пересилила, и ему удалось задремать.

Разбудил Солганского скрежет металлических запоров и крики:
- Ужин! Давай, шевелись быстрее!
Он открыл глаза, и первое время не мог сообразить где находится. Потом вспомнил, и тоска тяжелой волной накрыла его сердце.
Было восемь вечера, арестованным в это время выдавали то, что громко называлось "ужином". Солганский тоже получил, как и все, пару гнилых картофелин и стакан кипятка.

Первые три дня его не трогали, никуда не вызывали и не допрашивали. За это время Солганский немного освоился в камере, присматриваясь к тем, кто её населял.
Народу было человек двадцать. Но как-то сблизился он пока только с Игнатом Степановым, и ещё с одним человеком, бывшим нотариусом Покровским. Покровского арестовали за то, что он якобы выгораживал какого-то богача. Хотя, как он говорил, делал всё совершенно честно. Но понятия честности теперь никого не интересовали. У Игната Степанова тоже была своя история.
До ареста он владел небольшой мельницей. Мельницу экспорприировали в пользу молодой республики, Степанова объявили буржуем, и так он оказался в ЧК.
- Слава Богу, жена не дожила до этого, - говорил погрустневший Степанов, - Умерла четыре года назад, ещё до того, как началось всё это.
У Игната был и взрослый сын, живущий с женой где-то на Украине.
- Надеюсь, он жив, - вздохнул Степанов, - Ну а у тебя жена, дети есть?, - спросил он Солганского.
- Детей не успел завести, - ответил Ян, - А жена есть.
- В Петрограде она?
- Нет, в Тюмени.
- Ну, это хорошо, - Игнат похлопал его по плечу, - Ты радоваться должен. Они до неё хоть не доберутся. А то ведь и такое бывает - схватят кого-то из близких и шантажируют арестованного.
- Да, слава Богу, что Люся далеко, - проговорил Ян.
И тоска по Лу-Лу холодной лапой сжала его сердце. Страшно захотелось курить, но теперь это стало небывалой роскошью. Как и всё, что осталось там. На свободе. В другой жизни.

Через два дня двух людей из их камеры увели на расстрел. Был уже вечер, когда вдруг раздался скрежет запоров, в камеру вошло двое чекистов, грубо выкрикивая фамилии обреченных. Один из них прошёл совсем рядом с Солганским, и он запомнил его какой-то оцепеневший взгляд.
Освободилось место на нарах, и Солганский перебрался туда. И лёжа на жестких досках, он так и не смог уже заснуть до самого утра.

На следующий день его вызвали на первый допрос. Следователь Юдин удостоверил его личность и задал несколько вопросов об участии Солганского в Добровольческой армии. Отрицать это было уже бессмысленно, и Ян отвечал правду.
- Ну а вот это, - Юдин бросил перед ним на стол какую-то тонкую брошюру, - Это Вам известно?
И он в упор посмотрел на арестованного.
Солганский взял брошюру в руки. Она называлась "Манифест. Ленин. Истинное лицо". Пролистал несколько страниц. В брошюре высмеивалась деятельность большевиков, на последней странице была напечатана даже какая-то карикатура.
- Это я первый раз вижу, - спокойно ответил Солганский и отложил манифест в сторону.
- Неужели, - ехидно спросил Юдин, - Может быть, не знаете и того, кто её написал?
- Не знаю, - ответил Солганский, - К тому же брошюра анонимная, автор не указан.
- Вы за дураков нас держите? - понизил голос Юдин, - Человек, у которого всё это было обнаружено, указал и на Вас.
- У кого это было обнаружено? - резко спросил Ян.
- Фамилия Нестеренко Вам о чём-нибудь говорит?
Солганский вспомнил, что когда-то работал в издательстве у Петра Нестеренко. Ещё до революции. Работал он там года полтора, потом открыл свой книжный магазин и от Нестеренко ушёл.
- Да, когда-то я работал у него в издательстве журналистом, - ответил он, - Это было еще в 1914-ом году. Потом я уволился, и больше мы не общались.
- Когда это было?
- В конце 1915-го года.
- И с тех пор вы не общались?
- Нет.
- Перестаньте лгать! - вдруг крикнул Юдин, подходя к Солганскому вплотную, - Нестеренко утверждал, что общался с Вами всё последнее время. Более того, Вы и помогли ему написать этот манифест.
- Дайте мне с ним очную ставку, - твердо сказал Ян.
- Очную ставку, - засмеялся Юдин, - Боюсь, это невозможно.
- Почему?
- Вина Нестеренко была доказана, и он был расстрелян в декабре прошлого года.
Наступила напряжённая пауза.
- Ну так что же, - нарушил молчание Юдин, подходя к Солганскому вплотную, - Вы сами вспомните про этот манифест? Или Вам немного помочь?
- Идите к чёрту! - вдруг крикнул Ян, - Никаких манифестов я не писал.
- Отрицаете очевидное, значит, - проговорил Юдин, - А вот это зря. Очень зря.
И он ударил Солганского кулаком в лицо.

Через некоторое время Солганского, сильно избитого, кинули обратно в камеру.


Глава 12

НИНОЧКА

Глеб предложил Лизе подбросить её домой на машине, но девушка отказалась.
- Нет-нет, мне ещё в магазин надо, - быстро проговорила она.
- Ничего, я тебя подожду.
- Нет, Глеб, спасибо.
- Ну вот, даже такой малости меня лишаешь, - сказал он.
- Просто... просто я не хочу, чтобы это перерастало во что-то то большее, - Лиза посмотрела ему в глаза, - Помочь тебе чисто дружески - я всегда согласна, тем более если у меня есть для этого возможности. А в остальном - извини.
- Значит, между нами всё кончено? - тихо спросил Глеб.
Наступила пауза. Лиза надела на руки белые шерстяные перчатки, накинула на плечо сумку. Встала из-за столика.
- Я...не знаю, Глеб. Но что-то мешает мне с тобой общаться...как-будто что-то замёрзло...вот здесь, - она показала рукой на сердце, - Прости.
И она быстро пошла к выходу.

Дома Глеб прочитал протоколы допросов. Особенно внимательно тот, который был подписан Михаилом Демичевым. Но ясности во всей этой истории у него пока ещё было мало. Он открыл форточку и закурил. Еще раз посмотрел на бумаги, лежавшие на столе, и взгляд его упал на маленькую фотокарточку. Точнее, это была её копия, которую ему также сделала пунктуальная Лиза.
Глеб взял её в руки. Фото Яна Солганского, сделанное в Петрограде во время следствия.
- Что же это за история? - вслух спросил Глеб, глядя ему в глаза, - И как мне теперь это узнать?
С фото на него смотрел худой, небритый человек. Но он был действительно красивый, как и говорила Лиза - тонкие черты лица, темные брови, прямой взгляд.
Глеб, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, поставил эту маленькую карточку за стекло на книжную полку. Рядом с другой фотографией, которая там уже была - симпатичная, кокетливо улыбающаяся молодая женщина в светлом меховом манто. Лу-Лу Солганская.

Размышления Глеба прервал внезапный шум из соседней комнаты - глухой удар и звон разбившегося стекла. Глеб бросился туда. Мать лежала на полу. Рядом с ней были разбросаны осколки разбитой чашки. Глеб подбежал к ней, стал поднимать. Она была без сознания, Глеб дотащил ее до дивана, приподнял, положил её голову на подушку.
- Мам, что с тобой? - прошептал он, чувствуя, как внутри бьётся противный липкий страх.- Мама?!

Она тихо пробормотала что-то и открыла глаза. Слабо улыбнулась. Глеб с тревогой заметил, какая она бледная.
- Да ничего, сынок. Просто голова закружилась.
Глеб взял ее ладонь в свою руку.
- Точно ничего?
Вдруг плечи матери дрогнули, по щеке скатилась слеза.
- Не хотела тебе говорить, Глебушка...
- Что, мама? - Глеб сжал ее руку, опять чувствуя нарастающий внутри противный вязкий страх.
- Да врачи сделали вчера обследование, томографию. Метастазы обнаружили.. в головном мозгу. Говорят, операция нужна срочная.
Я уже согласилась, выбора-то нет.

Глеб сильно обнял её и отвернулся к окну, чтобы мать не видела слёзы, выступившие на его глазах.
-Ну-ну, мам, успокойся, не плачь, - прошептал он, - Всё обязательно будет хорошо.
Он утешал её, но сам уже больше не верил в то, что говорит.

***

В начале марта 1920-го года Михаил Демичев получил коротенькое письмо из Тюмени от Лу-Лу. И хотя он всё время гнал от себя мысль, что Лу-Лу могла что-то почувствовать, письмо начиналось именно так:

"Здравствуйте, дорогой Миша! Пишу Вам, надеясь, что это письмо всё-таки дойдет до Вельска. Как Вы?
Мы здесь с Мусей стараемся держаться, правда тетя что-то совсем слегла.
И я очень тревожусь за Яна. Прошу Вас, если узнаете что-то о нём или он Вам напишет - сразу дайте мне знать, хорошо?
Последний месяц какое-то дурное предчувствие меня преследует... и сил из-за этого нет ни на что."

Дальше Лу-Лу писала немного об их жизни в Тюмени.
И заканчивалось письмо опять просьбой сразу написать ей, если он что-либо узнает про Солганского.

Демичеву не хватило смелости написать Лу-Лу правду. Он ответил, что о судьбе Яна ему ничего не известно.

***

Солганского допрашивали уже несколько раз. Происходило это с перерывами в один-два дня. И всегда было одно и то же - требовали признания в участии в заговоре и написании манифеста. Ян всё отрицал. Его избивали и тащили обратно в камеру.

- За что тебя так, парень? - спросил его как-то с сочувствием Игнат Степанов.
- Хотят, чтобы признался в том, чего я не делал.
- Э...так это всегда так. Чего ж ещё от них ждать-то.
- Я знаю, - упрямо сказал Солганский, - Но я не буду признавать вину, которой за мной нет.
- Ты молодец, - сказал Игнат, - Только ведь...так и забить могут насмерть. А захотят они твоё признание получить - всё равно получат, они это делать умеют.

Солганский закашлялся, лёжа на нарах, и отвернулся от Игната, давая понять, что разговор окончен.

Заскрежетали запоры, двери камеры отворились и в помещение вдруг грубо втолкнули двух женщин.
- В женской переполнение, - объявил охранник - Так дамочки пока у вас посидят. У вас-то места свободные пока есть. И ещё ожидаются, - он засмеялся.

Дверь захлопнулась. Солганский приподнял голову и посмотрел на вошедших. Это были монашка средних лет и девушка, по виду, из обеспеченной семьи. Монашка, нагнув голову, быстро прошла в дальний угол и села на свободные нары. Девушка, потерянная и бледная, сделала несколько шагов вперёд, сжимая в руках узелок с вещами. И Солганский вспомнил, как он сам входил сюда, в камеру, две недели назад.
Девушка встала у стены.
- Здесь есть свободное место, - обратился к ней Ян, кивнув на свободные нары.
- Нет-нет, - быстро проговорила она, - Спасибо, но я здесь постою. Я думаю, что всё это ненадолго и меня отпустят.
Солганский с сочувствием посмотрел на неё. Девушка была совсем молоденькая, не старше двадцати-двадцати-двух лет. Невысокого роста, круглое лицо, небольшой носик, ямочка на подбородке, темные каштановые волосы до плеч. Большие серые глаза испуганно посмотрели на Солганского.
- Как Вас зовут? - спросил он.
- Нина, - тихо ответила девушка после небольшой паузы - Нина Маркова.

Солганский хотел спросить её ещё о чем-то, но опять загремели запоры, распахнулась дверь.
- Солганский, на выход! - грубо крикнул охранник.
"Спаси, Господи" - подумал Ян, подходя к открывшейся двери. На выходе ему, уже привычно заломили руки за спину, надели наручники и повели в кабинет Юдина.
В этот раз кроме привычных вопросов Солганского спрашивали про двух людей, фамилии которых он слышал первый раз в жизни - какого-то Мартынова и Забельского. Они тоже были арестованы за участие в "заговоре". Возможно, их фамилии в своё время также называл Нестеренко. Солганский так и не понял всё это до конца, потому что его почти сразу же начали бить.

Минут через сорок Солганского дотащили до его камеры и, открыв дверь, бросили на солому. Он был рад, что его наконец-то оставили в покое. Хотя бы на остаток сегодняшнего дня. Болело избитое тело. Закрыв глаза, он провалился в спасительную темноту.

Он пришёл в себя от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыл глаза. Перед ним на корточках сидел Игнат, держа в руке кружку с водой.
- Попей водички, Ян, - сказал он Солганскому, - Попей.
Эх, упрямый какой ты, парень. Ведь забьют же тебя, - тяжело вздохнул Игнат.

Солганский взял кружку, сделал несколько глотков.
Приподнялся на локте, и у стены увидел всё так же стоящей ту самую девушку - Нину.
Степанов проследил за его взглядом.
- Так и стоит там, дурочка, - ответил он, как-будто угадав мысли Солганского, - Говорит, отпустят меня скоро, - он усмехнулся.

Нина расширенными глазами смотрела на них. Потом вдруг сделала несколько шагов в их сторону.
- Занимайте место, пока свободно, - сказал ей Солганский, - Нехорошо, если Вам придётся на полу ночевать.
- Ладно, - вдруг грустно кивнула она. И подойдя к нарам, стала развязывать свой узелок.


Глава 13

СТРАСТНАЯ НЕДЕЛЯ

Следующие два дня Солганского на допрос не вызывали, и ему удалось немного отлежаться. Правда лежать на узких жестких нарах было больно, и он устроился в углу, набросав туда побольше соломы. Нотариус Сергей Покровский отдал ему своё пальто, и Ян устроил себе что-то вроде постели.

Ниночка всё ждала, что её отпустят, но к вечеру вера в это у нее почти исчезла.
А на другой день Ниночка, доверившись Солганскому, рассказала ему историю своего ареста.

Она присела рядом с Солганским на солому.
- Это всё из-за Дуньки - как-то совсем по-детски сказала Ниночка.
- Что за Дунька? - спросил Ян.
- Дуня - наша кухарка. Мама уволила её неделю назад...
и вот, результат - Ниночка грустно вздохнула, - То, что это она - я уверена. Больше некому. Она одна знала, куда я спрятала эти вещи.

Спрятанными вещами была серебряная сахарница и икона в золотом окладе с дорогими камнями.
- Всё это давно надо было сдать, а я спрятала, и Дуня мне сама помогала тогда. Даже место для тайника мы с ней вместе выбрали, - Ниночка грустно посмотрела на Солганского, - Но просто эту икону у меня рука не поднималась им отдать. А сахарница... я её хотела немного попозже обменять на продукты, хоть на кусочек сала или муку. Маме сейчас надо питаться получше, у неё недавно опять чахотка открылась.

В глазах у Ниночки блеснули слёзы.
- Мама совсем больная была в тот день, лежала в постели. Поэтому её не взяли вместе со мной. Но я теперь так боюсь, что и её арестуют, - по щекам Ниночки побежали крупные слёзы.
- Ну-ну, не плачьте, - попытался утешить её Солганский, - Будем надеяться на лучшее. У Вас есть кто-то ещё из родных?
- Отец умер четыре года назад. А брат...Володя...его убили в 18-ом, нам написал об этом его друг. Он служил у Корнилова.

Плечи Ниночки дрогнули.
- Я не могу простить Дуню, - прошептала девушка, - Зачем она с нами так?
Солганский приподнялся и слегка обнял её за плечи.
- Нина, очень трудно простить предательство. Меня вот друг предал.
- Друг? - она посмотрела на него расширенными глазами, - Но почему? И что же Вы такого сделали?
- Сделал ему больно в своё время. А он решил, что его боль я должен смыть кровью, - Солганский горько усмехнулся, - Я тоже никак не могу простить его, Нина.
Пока не могу.
- Боже мой! - воскликнула Ниночка, - Что случилось с людьми? Или...они всегда были такими, а мы просто не замечали этого?
- Может быть, - ответил Ян.
Возникла пауза.
- Сколько Вам лет?, - нарушил молчание Солганский.
- Восемнадцать. Совсем скоро девятнадцать исполнится, в мае, - поспешно добавила Ниночка, как-будто хотела казаться старше своих лет.
"Марусе сейчас тоже восемнадцать" - подумал Солганский, - "Совсем ребёнок. Ладно - меня и остальных мучают, но её-то сюда за что?"
И он почувствовал глухую злость, нараставшую внутри.
- А у Вас, - Ниночка слегка дотронулась до его рукава и заглянула в глаза, - У Вас есть родные?
- Родители умерли, - ответил Ян, - Есть жена, но она в другом городе. Далеко отсюда.

Ниночка внимательно смотрела на него.
- Наверное она красивая? - вдруг спросила она.
- Очень. Самая красивая женщина на свете.
- Это здорово. А я..., - Ниночка опустила глаза и замолчала, - Я никогда никого ещё не любила. Даже не целовалась ни с кем. Хочется ведь по любви...
Она немного покраснела.
- Вообще, ерунду какую-то говорю. Простите. Это от нервов наверное и от усталости.
- Ничего, Ниночка, - сказал ей Ян, - И это не ерунда. Всё ещё у Вас будет хорошо. И любовь будет.

Нина смотрела на него совсем по-детски, верила.

На следующий день, в воскресенье, был приём передач от родственников. И Ниночка тоже получила узелок с передачей от своей матери.
Усевшись на нары, девушка развязала слабо затянутый тряпичный узел.
- Ой, - громко воскликнула она, - Здесь точно уже кто-то порылся!
Солганский с трудом встал со своей лежанки и подошёл к ней.
- Ну, смотрите, Ян! - Ниночка показала ему на содержимое развязанного узелка. Там лежала пара яблок, немного жженых леденцов и половина пирога, явно уже отломанная.
- Ниночка, здесь это обычное дело. Они вскрывают все передачи, смотрят и что получше из них забирают себе, - Солганский сел рядом с ней на деревянные доски.
- Но ведь это так несправедливо! - громко воскликнула девушка.
"Справедливость...теперь это слово ничего не значит", - подумал Ян.
Но вслух сказал ей другое:
- Ну что поделать, Нина, нам приходится терпеть всё это.
- Ладно, - она вытерла кулачком глаза и, отломив кусок от того, что осталось от пирога, протянула его Солганскому.
- Возьмите пожалуйста. Я одна есть всё равно не буду.
И мне ведь приносят, а у Вас в Петрограде никого нет.
Ян стал наотрез отказываться, но Ниночка чуть ли не закричала, настаивая.
Она оказалась очень эмоциональной.
- Cпасибо, милая Ниночка, - Солганский всё-таки взял из ее рук кусок пирога и откусил его, - Очень вкусно. Я уже забыл, когда ел домашнюю еду.
- На здоровье, Ян, - она улыбнулась, - А знаете, какой сегодня день?
- Какой?
- Вербное воскресенье.
- Да, верно. Я совсем забыл. У меня все дни как-то смешались.
- Завтра начинается страстная неделя. А следующее воскресенье светлая Пасха Христова. Я так люблю этот праздник, - тихо сказала Ниночка.

На другой день ближе к вечеру Нину вызвали на допрос. Солганский беспокоился за неё. Молоденькая симпатичная девушка наверняка могла вызвать нездоровый интерес у чекистов. Её не было минут сорок, и он уже начал сильно волноваться.

- Ну что, как себя чувствуешь? - рядом с ним на солому сел Сергей Покровский.
- Да ничего вроде, болит только всё, - ответил Ян, - Но второй день уже не трогают.
Солганский посмотрел на Сергея.
- Да ты никак побрился? - удивился он, - И как тебе это удалось?
- Побрился, - гордо ответил Покровский, - Надоело, как скотине ходить. А как...да просто приплатил одному, вот меня и побрили, в наручниках конечно.
Могу и насчёт тебя договориться.
- Ладно, Сергей, не надо, - Солганский закашлялся, - Побреюсь, когда выйду отсюда.

Заскрежетали запоры, дверь отворилась и в камеру втолкнули бледную Ниночку.
- Ну что, Ниночка? - спросил Ян, когда она подошла и села рядом с ним, - Как всё прошло?
Ниночка стала рассказывать. Обращались с ней довольно спокойно, не приставали. Сначала удостоверили личность, потом были вопросы про известные уже икону и сахарницу.
- Зачем я их спрятала всё спрашивали, - Нина подняла на Солганского большие серые глаза, - А ещё спрашивали про брата.
- Про Вашего брата?
- Да. Где он воевал, в какой армии, ну и всякие мелочи ещё.
- И что Вы ответили?
- Я всё честно ответила, как было.
- Нина, зачем? - громко спросил Солганский.
Девушка испуганно посмотрела на него.
- Зачем Вы всё это рассказали?
- Но...какое это теперь имеет значение?, - запинаясь проговорила она, - Володя уже почти два года как мёртв.
- Да какая разница, Нина, - Солганский взял её за руку, - Им главное хоть к чему-нибудь прицепиться, найти хоть какую-то вину, хотя бы косвенную.
Вы понимаете?
- Но что же теперь делать? - губы Ниночки дрогнули, - Я им уже всё рассказала про брата.
- Ладно, Ниночка, - Солганский слегка обнял её, увидев, что глаза девушки наполняются слезами, - Будем надеяться на лучшее.
- Да, - всхлипнула она, - Спасибо Вам, Ян.

Два дня Солганского не трогали. А на третий, во вторник его опять вызвали на допрос.
"Боже, дай мне сил", - подумал Ян, услышав свою фамилию и знакомое: "На выход"
- Давай, шевелись! - прокричал ему, стоящий у двери охранник, - Или тебя, что, до вечера нам ждать?!
Ему опять надели наручники и повели к Юдину.

- Ну что же, не изменили своего мнения? - поинтересовался у него чекист, когда Солганского грубо пихнули перед ним на стул.
Ян молчал.
- Или Вы теперь в молчанку решили поиграть, а? - резко крикнул Юдин ему в лицо, перегнувшись через стол.
От него пахло перегаром.
Солганский отвернулся к окну. Юдин взял его за ворот и притянул к себе, со злостью глядя ему в глаза.
- Послушайте, Солганский, Вы уже всех здесь утомили своим упрямством.
Мы ведь с Вами ещё по-хорошему обращаемся. Пока что. Но скоро будет по-плохому.

Ян всё также молчал.
Юдин отпустил его ворот и кивнул двум, стоящим у дверей чекистам.

- Ну что, сука, долго ещё геройствовать будешь? - Юдин нагнулся и выкрикнул эти слова в лицо лежащему неподвижно на полу избитому человеку, - Долго ещё?!
Всё равно ведь в расход пойдешь!

Юдин сел за стол, вытащил из портсигара сигарету и закурил.
- Уберите его, - бросил он охранникам, - Сегодня он уже вряд ли что-то скажет.


Глава 14

ИСХОД

- Шансов, к сожалению, мало. Опухоль достаточно крупная и затрагивает некоторые жизненно важные сосуды.
Каждое слово врача падало, как-будто камень и ударяло по сердцу.
Глеб сидел в его кабинете неподвижно, сцепив руки, глядя перед собой куда-то в пространство.
- Конечно, мы постараемся сделать всё возможное. Но...Вы сами понимаете, - врач посмотрел Глебу в глаза.
- Да, понимаю, - тихо ответил Глеб, - А когда будет операция?
- Сегодня понедельник, - врач взглянул на висевший на стене календарь, - Надо сделать ей ещё кое-какие обследования и анализы. Значит, не раньше четверга. А скорее всего, в пятницу.
- Ясно, - проговорил Глеб, - Спасибо Вам.
- Да пока ещё не за что. Сейчас можете пойти к ней. Только знать все эти подробности о своём состояния Вашей маме ни к чему. Вы понимаете?
- Да, конечно, - ответил Глеб, вставая из-за стола - Я сам всегда говорю ей, что всё будет хорошо.
Врач понимающе кивнул ему головой. Глеб попрощался и вышел из кабинета.

Белые стены длинного больничного коридора онкологической больницы навевали тоску. Палата, куда положили мать Глеба, находилась в самом его конце.
И на мгновение Глебу показалось, что это не больничный коридор, а туннель какого-то огромного лабиринта. Выхода из которого нет и название которому "Безысходность".
"Как же я устал" - подумал Глеб, - "И как мы с мамой надеялись, что всё будет хорошо. Почему всё это происходит с нами? За что?"
Но ответов не было.

***

Его звал по имени женский голос. Нежная рука дотронулась до его лица.
- Люся, Люсенька, лисичка моя, - прошептал он.
И радость от того, что она здесь, рядом и они наконец-то снова вместе, заполнила его сердце.

- Ян! Ян! - звал его женский голос. Он почувствовал, как его трясут за плечо. И вдруг всё тело пронзила резкая боль, казалось, не было ни одного живого места, где не было бы больно. Он застонал и открыл глаза.
Прямо на него смотрели расширенные, потемневшие от тревоги глаза Ниночки.
- Ян! - воскликнула она, - Ну наконец-то Вы очнулись!
Она сидела рядом с ним на соломе. За ней стоял Игнат Степанов.
- А мы уж думали, что ты...того, парень, не очухаешься, - произнёс он, - Почти сутки без сознания пролежал.
- Сутки? - хрипло спросил Ян.
- Ну да. Вчера вечером тебя притащили, а сейчас вон, день уже заканчивается.
В камере действительно уже темнело.
- А она вон, - Степанов кивнул в сторону Ниночки, - Всё рядом с тобой сидела, ни на шаг не отходила. Прямо сестра милосердия, - он усмехнулся, и вдруг голос его посерьёзнел, - А так, парень, следующий такой раз ты точно не выдержишь. Умрёшь ведь.
"Может и хорошо было бы - умереть" - подумал Солганский, - Тогда сразу всё это закончится."
- Ян, я тут обед Ваш оставила, - Ниночка держала в руках миску с тушеной капустой.
- Есть не хочу... пить очень хочется, - сказал Ян.
Ниночка протянула ему кружку с водой, и Солганский жадно сделал несколько больших глотков. Минут через пять он попытался встать, перед глазами всё плыло. Он кое-как добрёл до угла камеры, где находилось отхожее место. Его вырвало выпитой водой. Он закашлялся, вместе с кашлем из горла выходили тёмные сгустки крови.
- Э, брат...да тебе, похоже, лёгкие отбили, - с сочувствием заметил увидевший это Сергей Покровский.

Солганский вернулся на свою лежанку и лег на правый бок, так боль была немного меньше.
А Ниночка так и продолжала сидеть рядом с ним.

К утру следующего дня Солганскому стало немного получше. Он даже поел немного холодной полугнилой капусты. Боль в груди тоже немного притупилась, и дышать стало полегче. Но он знал, что всё это - только временное улучшение. До следующего допроса. И тогда... О том, что будет тогда, сейчас он старался не думать.
Ниночка почти всё время сидела рядом с ним, приносила попить воды, когда она просил.
- Милая Ниночка, Вы наверное устали, - улыбнулся ей Солганский.
- Нет-нет, что Вы, - тихо ответила она, - А что мне ещё здесь делать? Знаете, Ян, я так рада, что Вы пришли в себя. А Люся...так зовут Вашу жену?, - вдруг спросила Ниночка.
- Я называл её имя?
- Несколько раз.
- Да, её зовут Людмила.
- Расскажите мне о ней, - вдруг попросила Ниночка.
Ян рассказал ей немного о Лу-Лу, и о том, как она красиво поёт. И от этих воспоминаний щемящая тоска по Лу-Лу опять заполнила его сердце.
- Певица - это же замечательно! - воскликнула Ниночка, - А у меня голоса для пения совсем нет.
- Ну, не расстраивайтесь, Нина - улыбнулся ей Солганский, - Голос для пения - это совсем не обязательно.
Он сделал глоток воды из кружки, сильно закашлялся и вытер выступившую на губах кровь.
Ниночка с тревогой посмотрела на него.
- Вам нельзя больше туда, - решительно сказала она.
- Куда? - не понял Солганский.
- Туда, к ним. Они убьют Вас.
Ниночка вдруг взяла его за руку.
- Ян, они ведь всё равно сильнее, - тихо сказала она, - Они сильнее. Вы ничего не сможете изменить.
- Но сила ли это, Ниночка? - спросил её Солганский, - А вот один человек сказал так: Только слабые совершают преступления: сильному и счастливому они не нужны.
- Кто это сказал? - спросила девушка.
- Вольтер

Ниночка внимательно смотрела на него, не зная, соглашаться c Вольтером или нет.

Был поздний вечер пятницы и многие уже дремали на нарах. Солганский тоже заснул, лёжа в своём углу на соломе. Ему даже начало что-то сниться, какой-то странный и сбивчивый сон. Неожиданно заскрежетали запоры, дверь открылась.
- Солганский, давай на выход! - раздался громкий окрик.
Прошло несколько мгновений. Солганский всё также лежал, не вставая. И каждая клеточка его измученного тела казалось кричала: "Хватит! Не иди!"
"Не пойду" - подумал Солганский.

- Оглох что ли? - грубо крикнул один из охранников. И они оба подошли к нему, подняли. На руках защёлкнулись наручники.
- Давай, пошёл! - его ткнули в спину.

- Оставьте его в покое! - вдруг крикнула Ниночка.
- Нина, не надо, - громко сказал ей Солганский.
- Э...смотри-ка, а барышня-то быстро в мужской камере освоилась, - засмеялся один из охранников.
- Уже шуры-муры завела, - второй заржал вместе с ним и подошел к Ниночке.
- Хочешь, чтобы тебя вместе с ним допросили? - спросил он, - Это мы быстро. Там и поговоришь, шалава.
- Ладно, оставь её, - крикнул ему второй, - Пошли.

Свет в кабинете Юдина после тусклого освещения в камере показался Солганскому неестественно ярким.
"Странно, что Юдин так поздно всё ещё здесь", - подумал Ян.
Его грубо усадили на стул. Юдин молча поднял на него глаза. К чекисту подошёл один из охранников и что-то ему сказал.
- Да? - переспросил Юдин. И тихо проговорил ему несколько слов, которые Солганский не расслышал.
Охранник кивнул и быстро вышел в коридор.
В кабинете повисло молчание. В сердце Солганскому вдруг закралось какое-то нехорошее, мерзкое предчувствие. Прошло несколько минут. Юдин всё также молчал и смотрел какие-то бумаги, разложенные перед ним на столе.
Вдруг дверь кабинета открылась, и в него втолкнули перепуганную Ниночку.
Солганский попытался вскочить, но тяжелая рука быстро усадила его на место. Краем глаза он увидел рядом с собой дуло пистолета.
- Сиди смирно, - процедил ему чекист.
- Ян! - крикнула Ниночка.
С неё сорвали блузку и лиф и заломив назад руки, надели наручники.
- Ну что ж, Солганский, - наконец-то нарушил молчание сидевший за столом Юдин, - Я вижу, когда Вас бьют, Вам это безразлично. А может быть, даже нравится? Теперь посмотрим, нравится ли Вам, когда бьют других.
Он подошёл к девушке и пихнул её на стул. По лицу Ниночки потекли слёзы. Она дёрнулась в сторону, и Юдин сильно ударил её по лицу.
- Прекратите! - крикнул ему Солганский.
- Вот Вы и заговорили, - усмехнулся Юдин и опять ударил Ниночку по лицу.
Она заплакала навзрыд.
- Ну, Солганский, - крикнул Юдин, - Мне продолжить?
Я вижу, Вам это нравится.
Его рука потянулась к застежке на юбке девушки и расстегнула её.
- Оставьте её! - резко крикнул Ян, - Я...
Юдин выжидательно смотрел на него.
- Я согласен дать Вам показания.
- Согласны?
Юдин подошёл к нему вплотную и пристально посмотрел в глаза.
- Да, - глухим голосом ответил Солганский, опустив голову, - Что мне нужно подписать?

Его подвели к столу, сняли наручники, и Солганский, преодолевая боль в затекших руках, поставил подпись на положенном перед ним листе бумаги.
- И ещё вот здесь, - Юдин положил перед ним второй листок.
Выбора не было, Солганский поставил свою подпись и на втором листе.
- Вот и славно, - проговорил Юдин, складывая бумаги куда-то в папку, - Наконец-то Вы стали сговорчивей.


Глава 15

И ПАДАЛ СНЕГ...

- Простите меня, Ян, - тихо произнесла Ниночка, когда их отвели обратно в камеру, - Простите. Из-за меня Вы всё это подписали. Это я во всём виновата.
Её плечи вздрагивали, она закрыла лицо руками, - И ещё мне... мне так стыдно.
Солганский сел рядом с ней на нары.
- Нина, Вы ни в чём не виноваты. Посмотрите на меня.
Она подняла голову и посмотрела на него покрасневшими заплаканными глазами.
- Вы ни в чём не виноваты, - повторил Ян - Успокойтесь, Ниночка.
Она прикрыла руками грудь, видневшуюся из порванной блузки.
- У Вас есть ещё какая-нибудь одежда переодеться? - спросил Солганский.
- Да, - пробормотала Ниночка, - Есть ещё одна блузка, я взяла её из дома.
- Переоденьтесь и ложитесь. И попробуйте успокоится.
Он обнял её за плечи и поцеловал в висок, как ребёнка. И Ниночка на мгновение прижалась к нему тоже, как ребенок - доверительно и беззащитно.
- Спасибо Вам, Ян - прошептала она.

И потянулось время ожидания. Но уже не очередного допроса, а того, самого страшного момента, когда в камеру войдут со списком в руках, выкрикивая фамилии тех, кто обречён. И кому-то надо будет встать и идти. Чтобы больше уже никогда не вернуться. Солганский понимал, что он из таких обречённых, надеяться было не на что. Но всё-таки какая-то часть его сознания продолжала во что-то верить. Во что - он и сам уже не знал. В чудо, которое никогда бы не произошло.

А в какие-то мгновения ему отчётливо казалось, что всё, что происходит вокруг - просто затянувшийся длинный безысходный сон. От которого почему-то никак не получается проснуться.

В воскресенье был очередной приём передач. Ниночка получила свой узелок и развязала его.
- Кулич! - радостно воскликнула она, - Они его не тронули! Даже не верится.
Солганский улыбнулся, глядя, на неё. Ниночка расстелила на деревянных досках тряпку, в которую была завёрнута передача и поставила на неё кулич. Вокруг него положила несколько яиц, выкрашенных луковой шелухой.


- Сегодня же Пасха, - сказала она.
- Да, - вспомнил Солганский.
- Христос воскрес.
- Воистину воскрес
- Возьмите, Ян, пожалуйста - Ниночка протянула ему вареное яйцо и кусок кулича. Возьмите, иначе я обижусь.
Глядя на это, Солганский вспомнил, как всегда отмечали Пасху дома и отвернулся в сторону, чтобы Ниночка не заметила выступившие у него на глазах слёзы.
- Ян! - девушка настойчиво тянула к нему кусок кулича, - Возьмите же.
- Спасибо, Ниночка - поблагодарил Солганский, попробовав небольшой кусок, - Очень вкусно.

К ним подошёл Сергей Покровский.
- Слышишь, Солганский, - начал он, садясь с ним рядом на нары.
- Что, Сергей?
- Да ты тоже наверное замечаешь - давно разменов не было. Говорят, новую партию готовят.
Ниночка с тревогой посмотрела на них, прислушиваясь к разговору.
- Давай-ка отойдем, - сказал Солганский.

Он закашлялся, встал и отошёл в сторону, подальше от Ниночки. Покровский подошёл к нему.
- Кто это говорит? - спросил Ян.
- Многие. Игнат вон вчера видел, когда его на допрос вызывали, как они к себе целый ящик водки протащили. Думаешь, это просто так? - Покровский заметно нервничал.
- Да, плохо дело, - тихо сказал Солганский, - Но я уже давно готовлюсь к худшему.
- А я не готов, - резко сказал Покровский, - Не хочу я умирать. Да ещё и безвинно, понимаешь?
- Никто не хочет, Сергей. Но... разве есть у нас выбор...
Покровский посмотрел на него с каким-то отчаянием и отошёл в сторону.

Ян вернулся к Нине.
- О чём вы говорили? - спросила девушка.
- Ниночка, - Солганский сел рядом с ней, взял за руку и посмотрел ей в глаза, - Могу я попросить Вас об одной вещи?
- Конечно, Ян. А что я должна сделать?
- Я скажу Вам один адрес. Это адрес моей жены, где она сейчас живёт. Не буду его записывать, да и нечем. И чтобы у Вас неприятностей не было, если вдруг его у Вас найдут.
- Хорошо, Ян, - Нина внимательно смотрела на него, - Я постараюсь его запомнить.
-А не запомните, и Бог с ним. Просто я хочу попросить Вас...именно Вас, Ниночка... когда Вы выйдете отсюда...а Вы непременно выйдете, я верю в это...
Вы освободитесь и всё у Вас будет хорошо. Напишите потом Люсе пару слов обо мне. Я обещал ей написать, но она так и не получила от меня ни одного письма.

Солганский сильно закашлялся.
- Не говорите так, Ян! - воскликнула Ниночка. В её глазах блеснули слёзы, - Вы тоже выйдете отсюда! Я так верю, что мы вместе освободимся.
- Нет, Нина, - Солганский покачал головой.
- Ну-ну, не надо плакать, - он обнял её за плечи, наклонился и прошептал ей на ухо несколько слов.
- Это совсем простой адрес, - тихо сказала Ниночка, повторив услышанные слова несколько раз, - Я его запомню. И обязательно напишу Вашей жене.
- Простите меня за эту просьбу.
- Да что Вы, Ян, не просите прощения. Я рада что-то сделать для Вас.
- И вот ещё что, Нина. Хочу передать Вам это сейчас, потом времени может уже не будет, - Солганский снял с шеи крест, большой, серебряный и надел его на шею Ниночке.
- Этот крестик ещё от моей матери остался. Я хочу, чтобы он теперь был у Вас, Нина. Да хранит Вас Бог.
Ниночка молча смотрела на него сквозь слёзы.

***

"Страшна не сама смерть, а её ожидание". Последнее время Солганский часто вспоминал эти слова и думал об этом. Как наверное и многие обитатели камеры, над которыми смерть уже занесла своё невидимое и неумолимое крыло. И даже физическая боль уже не казалась чем-то запредельным по сравнению с той болью, которую испытывала душа. Но надо было держаться. И выбора не было.

Прошло Пасхальное воскресенье и понедельник. Единственным утешением Солганского было то, что его больше не вызывали на допросы и не избивали.
"Всё закончено" - думал он, - "Теперь осталось выдержать самое последнее".

А Ниночка в эти дни почти не отходила от него. Солганский тоже успел привязаться к ней. Нина рассказала ему немного про своего брата Володю, он был старше её на восемь лет.
- Знаете, Ян - сказала она Солганскому, - А Вы чем-то на него похожи.
- Внешне? - спросил он.
- И внешне.. и так, характером. Он, правда, стихов не писал. А я пробовала...но у меня не получается ничего. Способностей нет, - Ниночка вздохнула.
- Нина, мне иногда кажется, что всё это было в какой-то прошлой жизни и не со мной - и стихи, и...всё-всё.
- Что ещё? - спросила Нина.
- Да всё. Или просто был сон, добрый милый сон.
- Нет, Ян, - серьёзно сказала Ниночка, - Была обычная жизнь. А сон - это то, что сейчас происходит. Какой-то страшный сон. И люди спят. Те люди, которые творят всё это, весь этот ужас. Но когда же они проснутся? Когда?
Солганский молчал. Он не знал, что ей ответить.


***

Во вторник после полудня заскрежетали запоры и в камеру вошли сразу несколько чекистов. Ещё ни услышав ни слова, заключённые как-то интуитивно поняли, что их ожидает. На мгновение повисла гнетущая тишина, а потом один из чекистов, держа перед собой список, стал громко называть фамилии.
Назвали уже пять несчастных, очередь дошла до буквы "М". Солганский напрягся. Ниночкину фамилию - Маркова - не назвали. Был назван Сергей Покровский, Игнат Степанов. Свою фамилию Ян тоже услышал.

Подбежавшая к нему Ниночка сильно стиснула его руку.
Чекист всё ещё называл фамилии по списку. Партия на этот раз действительно получалась большая.
- Ян, - быстро проговорила Ниночка, - Наклонитесь ко мне...скорее, я боюсь не успеть.
Ян нагнулся к ней, и она вдруг обхватила его руками за шею и поцеловала в губы.
- Ниночка... - прошептал Солганский.
- Я...я люблю Вас, Ян, - сбивчиво проговорила девушка, обнимая его, - Я люблю Вас. Я никогда Вас не забуду.
Солганский обнял её крепко-крепко и вспомнил тот день, когда почти два года назад он прощался с Лу-Лу, стоя на перроне в Вельске.
-"Бедная моя девочка", - прошептал он.
По Ниночкиным щекам катились крупные слёзы.
- Нина, - он взял её за руку и посмотрел ей в глаза, - Вы помните то, что я Вам сказал? Вы выйдете отсюда. Обязательно выйдете и всё у Вас ещё будет хорошо.
Ниночка всхлипывая, кивнула.
И опять обняла его.
- Эй вы, кончайте там миловаться! - грубо крикнул им один из охранников, подходя к ним. Ниночку оторвали от Солганского, а его пихнули в спину.
- Давай на выход!

В коридоре стояло уже довольно много людей, которых согнали сюда из других камер. Им связали руки, а потом погнали на выход, во двор. На улице у Солганского закружилась голова, впервые за последние три месяца сидения в душном помещении он оказался на свежем воздухе. Чувствовалась весна, небо было пасмурное, но с небольшими светлыми просветами. У ограды уже пробивалась небольшая зеленая травка. И Солганский вдруг почувствовал невыносимую тоску от вида этой, начинавшейся новой жизни. И от осознания того, что совсем скоро ему и всем этим людям придётся умереть. В этом было что-то ненормальное, не правильное.
"Боже мой, как жить хочется" - подумал он, - "И как хочется увидеть Люсю в последний раз. Хоть на минутку".


- Ну вот и всё, парень, - услышал он рядом с собой голос Игната Степанова, - Пришёл и наш черёд. А я смерти не боюсь, отжил уже своё. Молодых вот только жаль, им бы жить и жить ещё. А я может и с своей Надей там свижусь. Устал я без неё."
Надей звали его умершую жену.

У ворот стоял грузовик с крытым брезентом фургоном. В него по очереди заталкивали людей. Чуть впереди Ян увидел Сергея Покровского. Он плакал и говорил про свою невесту и старенькую мать. Чекист грубо взял его за локти и толкнул в фургон. Вслед за ним в фургон запихнули женщину, на вид лет тридцати, худенькую и светловолосую, в совсем лёгком платье. Ян подумал про Ниночку. "Спаси её Бог. Только бы её не коснулось это", - подумал он.
Потом пришёл и его черёд, и он тоже оказался внутри фургона, набитого обреченными связанными людьми.


Грузовик остановился. Их куда-то привезли.
"Спаси Господи и прости нас", - проговорила та молодая светловолосая женщина.


- Ну, господа буржуи, вылезайте! Прибыли по месту назначения! - бодро сказал один из чекистов, поднимая брезент. В глаза Солганскому ударил дневной свет.
Вместе со всеми он вылез из фургона и осмотрелся. С весеннего неба крупными ровными хлопьями почему-то падал снег. А небо из весеннего вдруг стало белым-белым.
- Что это за место? - хрипло спросил он, оглядываясь.
Его вопрос услышал какой-то, стоявший рядом с ним человек.
- Так это ж Киреевка, - ответил он, - Знакомые места.
Живу я здесь. Эх...хоть помирать не так страшно будет.

Солганский поднял голову и посмотрел на небо. Снег всё падал и падал.


- Пошли вперёд! - грубо приказал им чекист, и люди двинулись, подчиняясь приказу. Молодую женщину била крупная дрожь, платье на ней было совсем легкое.
- Ну ничего, барышня, в раю согреешься, - хохотнул один из охранников, нагнувшись к ней. Идущий рядом Cолганский ощутил, что от чекиста сильно пахло спиртным.
Он вспомнил слова Покровского про привезенную недавно чекистами водку. И обернулся, ища его глазами. Сергей был сзади, но шёл с совершенно мертвым белым лицом, глядя в землю.
Они прошли метров пятьдесят и увидели то, что их ожидало. Это был широкий ров. Солганский посмотрел вниз и сразу же отвёл глаза. Он посмотрел на небо. Снежные хлопья все также падали и падали, как-будто ещё сильнее.
- Подошли к краю рва! Живо! - скомандовал начальник расстрельной команды, - На колени встали!

Солганский почувствовал, как внутри опять поднимается злость.
"Да всё...всё" - подумал он, - "Осталось совсем немного. Так какая разница"
И он тоже встал, как и остальные. Внизу хлюпала глинистая грязь и мокрый снег.

Раздался первый выстрел. Затем ещё один. К обреченным подходили по очереди и стреляли сзади в голову. Солганский услышал, как тонко вскрикнула та светловолосая молодая женщина. Затем раздался выстрел и ее тело полетело вниз, вслед за остальными.

Он закрыл глаза. Стоял и слушал, считая, глухие удары собственного сердца. А ещё ударов через тридцать почувствовал затылком жесткое холодное дуло...
Раздался выстрел.

Минут через двадцать всё было закончено. В ров покидали лопатами немного сырой земли. И грузовик уехал. А снег всё также шёл и шёл, засыпая ров и лежащих в нем убитых людей.


Глава 16

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Из больницы Глеб вернулся совершенно опустошённым. После разговора с врачом он ещё около часа просидел в палате у матери, разговаривал с ней, подбадривал.
А приехав домой, понял, что душевных сил у него совершенно не осталось. Особенно тяжело было возвращаться в тёмную пустую квартиру, как-будто уже кто-то умер. Глеб старался гнать от себя тревожные мысли, но они лезли, как назойливые мухи. Он поставил на плиту чайник, достал сигарету. Немного подумав, открыл дверцу шкафчика и посмотрел на стоявшую там бутылку с коньяком.
"Открыть что ли?" - подумал он, - Хотя нет, не буду. Не хватало ещё напиться".
Есть совсем не хотелось. Он сварил себе чашку кофе, выкурил сигарету. Потом прилёг на диван у себя в комнате немного отдохнуть.

Ему опять снился странный сон. Он шёл по большому заснеженному полю. Вокруг никого не было, но он ощущал, как в спину его подгоняет какая-то невидимая сила. Сзади он как-будто даже почувствовал чьё-то дыхание и резко обернулся. Но никого не увидел. В этом огромном заснеженном поле он был совершенно один.
"И всё-таки здесь есть кто-то ещё", - подумал Глеб.
И страх навалился на него, сердце застучало где-то в горле, руки стали ледяными. Он побежал вперёд. Но это невидимое что-то тоже погналось за ним... он опять почувствовал рядом с собой чьё-то прерывистое дыхание, и побежал ещё быстрее. Ветер горстями бросал в лицо снежную крупу. Небо заволокла белая пелена, а Глеб всё бежал и бежал вперёд, охваченный каким-то жутким необъяснимым страхом. Вдруг впереди показался какой-то неровный выступ, и Глеб едва успел остановиться на краю, с трудом удержав равновесие. Внизу был ров, большой и широкий, наполовину засыпанный снегом. Глеб поднял голову и посмотрел на небо. Там кружилась какая-то одинокая птица.
"Как же мне перейти на ту сторону?", - с отчаянием подумал Глеб. Он оглянулся вокруг. Ров тянулся огромной рваной раной и с правой и с левой стороны. А сзади Глеба уже настигало это страшное "нечто". Он вдруг опять ощутил рядом с собой чье-то дыхание, и вдруг почувствовал сильный удар в спину и, потеряв равновесие, полетел вниз.

Глеб вскрикнул и проснулся в холодном поту.
"Чертовщина какая-то" - пробормотал он. Встал, прошёл на кухню и достал бутылку коньяка. Налил себе рюмочку.
Зазвонил телефон, и Глеб, пройдя в коридор к домашнему аппарату, снял трубку.

- Привет, - прозвучал в трубке голос Лизы.
- Привет, Лиз, - устало ответил Глеб.
- Что-то голос у тебя совсем убитый, - проговорила девушка.
- Прости, Лиз, я тут замотался совсем. Мать сегодня в больницу положили, через несколько дней операция.
- Ой, Глеб, извини. Что-то серьёзное?
- Да, опять онкология. Метастазы нашли.
Возникла пауза.
- Очень сочувствую, - тихо сказала Лиза, - Но ты держись.
- Стараюсь, а что ещё остаётся.
- А я тут почему звоню, нашла ещё немного информации по всей этой истории с Солганским. Но тебе сейчас наверное не до всего этого.
- Да нет, Лиз, давай, я тебя слушаю. И спасибо тебе, что узнаёшь для меня всё это, - ответил Глеб, - Что-то опять про него?
- Да. Точнее, про его жену немножко удалось выяснить. Мне тут из Вельска скинули протокол её допроса.
- Допроса? - заинтересовался Глеб, - Она тоже была репрессирована?
- Нет, не была. Но в 21-ом году её вызывали в Вельске в Чрезвычайную комиссию и допросили, только один раз. Задавали вопросы относительно ее мужа и прочее. Он к тому времени уже был расстрелян.
- Понятно. И что там?
- Ряд вопросов о роде её занятий и о ее муже, я тебе прочитаю сейчас, там не очень много.

Лиза прочитала протокол допроса.
- И тут упоминаются её родственники - тетя и сестра.
Вот насчёт сестры здесь более подробно. Мария Степановна Платонова - Реуз, двадцать лет.
- Двойная фамилия, - проговорил Глеб, - Интересно.
- Да, Платоновы - видимо была их девичья фамилия. А Реуз - фамилия мужа. Фамилия довольно редкая, меня она заинтересовала. Я тут ещё даже посмотрела генеалогическую базу в интернете.
- Ну Лиз, ты даёшь, прямо целое расследование провела.
- Ну расследование-не расследование, просто посмотрела данные по этой фамилии. Кстати, совпадение или нет, но Мария Степановна Платонова-Реуз жила последние годы в Санкт-Петербурге, точнее в Гатчине, пригород. Умерла в 1997-ом году, в возрасте девяносто пяти лет.
- Вот даёт, старушка, - проговорил Глеб.
- Да, долгую жизнь она прожила.
- Лиз, а по фамилии Солганский ты базу не посмотрела?
- С Солганскими не очень, Глеб. Но я что подумала, можно узнать адрес, ну или телефон хотя бы этих Реуз. Остались ведь наверняка потомки у Марии, и живут здесь рядом, в пригороде Петербурга. У них в дальнейшем можно что-то ещё выяснить и про Солганского и про его жену, может они что-то знают. Как думаешь?
- Лиз, в тебе умер Шерлок Холмс, - улыбнулся в трубку Глеб, - А вообще, ты права. Спасибо тебе огромное.
- Да не за что, Глеб. Адрес можно узнать через адресную базу, у меня есть диск, если тебе надо.
- Спасибо, Лиз, у меня он вроде тоже был где-то. Надо поискать.

Глеб ещё раз поблагодарил Лизу и положил трубку.
"Всё это очень интересно", - подумал он, - "Но адресную базу буду смотреть уже завтра, сейчас сил уже нет ни на что".
Он выкурил ещё одну сигарету и пошёл спать.

***

В августе 1920-го года Михаил Демичев получил короткое письмо от Лу-Лу. Она писала, что скоро приедет в Вельск. Без особых объяснений почему.
Просто она так решила.
Михаил почувствовал радость, увидев на конверте знакомый круглый аккуратный почерк и прочитав эту новость. Лу-Лу сообщала и ещё одну новость: у Маруси появился жених, он уже сделал ей предложение, и на днях должна была состояться их свадьба. А после этого Лу-Лу собиралась сразу же поехать в Вельск. Она опять спрашивала про Солганского, и читая это, Демичев почувствовал неприятную тревогу и какую-то боль.
Точно такое же ощущение, как когда с уже зажившей ранки вдруг начинают срывать корочку. Солганского он хотел забыть и вычеркнуть из своей памяти раз и навсегда. Правда, это ему не всегда удавалось.
"Что было - то прошло", - часто говорил себе Михаил. Но однажды, перебирая в столе свои бумаги, он наткнулся на стопку писем, которые ещё до революции Ян писал ему из Санкт-Петербурга. И на какое-то мгновение, держа их в руках, Демичев вдруг почувствовал не то, чтобы тоску, но какое-то странное и тягостное ощущение.
Он сжёг эти письма, а тоску в тот вечер заглушили пол-бутылки водки и пришедшая к нему Зиночка.
"Жизнь продолжается", - думал Демичев, - "И я буду жить, чёрт побери. И Cолганскому не удастся испортить мне жизнь. Даже с того света".


Глава 17

ПЕРЕМЕНЫ

Длинные гудки звучали долго, и Глеб уже решил, что в этот раз он не дозвонится. Но вдруг раздался щелчок и женский голос бодро сказал:
- Алло.
- Здравствуйте, - сказал Глеб, собираясь с мыслями.
Возникла небольшая пауза.
- Я вас слушаю, - слегка раздражённо проговорила женщина.
- Извините за беспокойство, - начал Глеб, - Могу я поговорить с Надеждой Викторовной Реуз?
- Вы с ней и говорите, - ответила женщина, - А в чём дело?
- А Мария Степановна Реуз - Ваша родственница? - спросил Глеб.
- Да, это моя бабушка, но она уже давно умерла, - в голосе женщины опять послышались нотки раздражения, - Послушайте, молодой человек, я тороплюсь. Если это очередной соц. опрос по телефону или что-то в этом духе, то извините, у меня нет времени на всю эту ерунду. И так надоели вы все уже своими звонками.
- Нет-нет, - торопливо сказал Глеб, испугавшись, что она бросит трубку, - Это не соц. опрос. Меня зовут Глеб Демичев и я собираю сведения об истории моей семьи. Мне это очень важно. Поэтому я Вам и позвонил, а Ваш телефон я узнал из адресной базы.
- Хм, - протянула женщина, - А почему я должна Вам верить? Сейчас полно аферистов всяких. Так что...
- А как фамилия Ваша? - вдруг спросила она.
- Демичев, - ответил Глеб.
- Демичев, - в какой-то задумчивости повторила женщина, как-будто что-то вспоминая,- А какие сведения Вас интересуют?
- Меня интересует Людмила Солганская, - Глеб кашлянул, - Это ведь сестра Вашей бабушки?
- Да, это её старшая сестра, - ответила женщина, - Но неужели Вас такие далёкие сведения интересуют, молодой человек? Людмила умерла ещё в двадцатых годах.
- Как раз обо всём этом я и хотел бы узнать, - твёрдо сказал Глеб.
- Ну, хорошо, - вдруг совершенно неожиданно для него согласилась женщина, - Меня зовут Надежда Викторовна.
Что ж, Глеб, я думаю, по телефону говорить обо всём не очень удобно. Давайте встретимся, приезжайте. Ловлю Вас на слове, что вы не аферист и не тёмная личность.
Я думаю, так и есть. У меня есть способность немного чувствовать людей, - уже более добрым голосом сказала Надежда Викторовна.
- Спасибо Вам огромное, - поблагодарил Глеб, - А куда можно приехать? И в какое время?
- Ну, адрес Вы наверное тоже знаете из адресной базы, нет?
Глеб ответил утвердительно.
- А как доехать до Гатчины, знаете?
- Да, - ответил Глеб, - Я там бывал уже несколько раз.
- Что ж, хорошо, - ответила Надежда Викторовна, - Приезжайте тогда завтра к пяти часам.

***

Лу-Лу вернулась в Вельск только в октябре 1920-го года. И сразу же возникла проблема с жильём. Демичев укорял себя, что не выяснил всего этого раньше. Квартира матери Солганского, где Лу-Лу жила до отъезда в Тюмень была экспориприирована ещё во время ареста Солганского. Теперь в ней жил какой-то большевистский чиновник. Обо всём этом Демичев узнал от Лу-Лу, которая пришла к нему в день своего приезда, вечером.
Сначала Михаил даже её не узнал, она была очень бледной, под глазами были тёмные круги. Лу-Лу как-то потерянно держала в руках дорожный чемодан, и посмотрев ей в лицо, Демичев сразу понял, что ей всё уже известно.
- Миша, здравствуйте, - тихо проговорила она, - Простите, что я к Вам. Просто мне сейчас больше некуда.
- Да что Вы, Люсенька, - Демичев помог ей снять пальто и взяв в руки ее чемодан, поставил в прихожей, - Я так рад Вас видеть.
- И они мне всё сказали. Всё... - вдруг резко выдохнула Лу-Лу и вдруг стала как-то оседать на пол.

Демичев подбежал и подхватил её за плечи.
- Его арестовали, Миша. Ещё в феврале арестовали. И расстреляли... в Петрограде. Какой-то заговор там был раскрыт.

Лу-Лу с усилием выговорила последние слова. И вдруг, не в силах больше сдерживаться, заплакала, уткнувшись лицом ему в плечо. Михаил обнял её плечи, сотрясавшиеся от рыданий. И увидев это горе, горе любимой женщины, он вдруг всё понял. И осознание всего этого какой-то холодной змейкой вползло к нему в сердце, развернулось там и больно ужалило. Но только на какой-то миг. А потом его рациональность снова взяла верх над эмоциями.
"Всё равно ничего уже не изменишь", - подумал Демичев, - "Ничего."

- Люсенька, - он сильнее обнял её.
Но Лу-Лу вдруг как-то отстранилась от Демичева и посмотрела ему в глаза.
- Неужели Вы ничего не знали об этом, Миша? - всхлипывая спросила она, - Я же Вам писала, спрашивала. У меня так душа болела за Яна, как-будто чувствовала всё это.
- Нет, Люся, - Демичев отвернулся от неё, - Я ничего не знал. Неужели я не написал бы Вам про Яна, если бы знал что с ним.
Лу-Лу смолкла, как-то обречённо глядя перед собой в пространство.
- Он и мне задал несколько вопросов, - тихо сказала она.
- Кто он?
- Этот человек... на нашей квартире, который теперь там живёт.
- Что он спрашивал?
- Когда узнал мою фамилию и что я его жена, начал спрашивать, откуда я приехала. Ещё сказал, чтобы пока никуда не уезжала из города. Меня они тоже хотят потом вызвать.
Лу-Лу закрыла лицо руками.
- Люся, поживите пока у меня, - сказал Демичев, - У меня неплохая должность, и я у них на хорошем счету. Надеюсь. Здесь Вам будет гораздо надёжнее.
- Не хочется стеснять Вас, Миша - проговорила Лу-Лу, - Я уже сама не знаю, зачем я сюда приехала.
И Ян... Боже мой, я не могу поверить, что его больше.. нет.

Она опять заплакала, горько и безнадёжно. Демичев обнял её, стараясь утешить. Холодная змейка в сердце свернулась и больше не жалила. И теперь он был даже рад, что Лу-Лу останется здесь, в его квартире. Идти сейчас ей действительно было некуда.

***

Прошёл месяц. Лу-Лу поселилась пока в доме Демичева, Для неё нашлась даже отдельная комната. Демичев был один из немногих, кого не уплотнили. Возможно благодаря его работе в комиссии по конфискатам.
Михаил всё никак не мог наглядеться на Лу-Лу.
Ему до сих пор не верилось, что она здесь, так близко, рядом с ним.
Правда Лу-Лу была уже другой, не той весёлой и смешливой рыжеволосой девушкой, а как-будто её тенью. При Демичеве она старалась не плакать, но он замечал, как часто она украдкой вытирает слёзы.
"Всё своего Солганского оплакивает", - с раздражением думал он. А змейка, заползшая в его сердце в тот день, когда он впервые увидел рыдающую Лу-Лу, больше не давала о себе знать, успокоилась, задремала и не жалила. И он сам старался успокоиться и говорил себе, что всё произошло и больше ничего уже не изменишь. И даже хорошо, что Лу-Лу узнала обо всём этом сама.

Несколько раз, как раньше, приходила Зиночка. Но Михаил дал ей понять, что между ними всё закончено.
- И что же, Миша, я Вам больше не нужна? - развязно спросила Зина, стоя в тот декабрьский вечер в прихожей и пока ещё не собираясь уходить. Она даже распахнула шубку и сняла шапочку.
- Миша, кто там? - спросила из гостиной Лу-Лу.
Демичев сунул Зине в руки ее шапочку и сумку и подтолкнул к открытой двери.
- А, всё понятно, - засмеялась Зиночка ему в лицо, - другое утешение уже себе нашли. Трус Вы, Миша.

- Что ж, удачи Вам, Мишенька!
И благодарите Бога, что я не злопамятна! - крикнула ему Зиночка уже с лестницы.

Михаил быстро закрыл за ней дверь и вернулся к Лу-Лу.
- Кто это был? - спросила она.
- Да так... соседка пьяная рубль в долг просила, - солгал Михаил, - Она ко всем заходит.
- Понятно, - как-то медленно проговорила Лу-Лу.
Она сидела в гостиной у окна и смотрела на падающий на улице снег, - Какая снежная зима в этом году.
- Да, очень, - ответил Михаил и подошёл к ней.
Лу-Лу подняла на него глаза. Она была очень бледной. По щеке катилась слезинка.
- Милая Люсенька, - Демичев присел с ней рядом, - Так больно видеть Вас такой.
- Какой, Миша?
- Вы плачете всё время.
- А что же мне, радоваться? Радоваться мне, Миша, да? - как-то зло спросила Лу-Лу, - Я жить-то теперь не хочу, а Вы..
- Нельзя так говорить, Люся.
- А что мне ещё говорить?

Лу-Лу встала и отошла к столу.
- Как холодно здесь, Миша. У Вас есть что-нибудь выпить?
Демичев налил ей рюмку коньяка. Лу-Лу выпила и опять села в кресло у окна.
В комнате повисло молчание.
Лу-Лу всё также безучастно смотрела в окно на падающий снег. И вдруг плечи её дрогнули, она закрыла руками лицо и заплакала навзрыд.
Демичев стоял, не зная, что делать. Он всё-таки подошёл к ней и дотронулся до её плеча.
- Ну, Люся..., - начал он.
С языка уже готова была сорваться очередная банальность, в которую он сам до конца не верил. Но вместо слов он вдруг, сам себе удивляясь, нагнулся к Лу-Лу и обняв ее за плечи, поцеловал в губы.
Зная харатер Лу-Лу он ожидал гнева, возмущения, может быть даже пощёчины. Но к своему удивлению вместо этого он почувствовал, что она отвечает ему на поцелуй. Лу-Лу обняла его за шею, и Демичев, сам не веря в это, пока ещё осторожно дотронулся до ее груди, вздымающейся под шелковой блузкой. Но Лу-Лу сама уже быстро расстегивала его рубашку.
Они продолжили целоваться на стоящем в углу гостиной маленьком диванчике. И в какой-то момент Михаил вдруг вспомнил, что здесь, на этом диванчике провел в его доме свою последнюю свободную ночь Ян Солганский.
"К чёрту", - вспыхнуло в сознании Демичева, - "Забыть это. Раз и навсегда."
И он продолжил обнимать Лу-Лу.

***

- Миша, мы не должны были этого делать, - проговорила Лу-Лу, застегивая блузку. Она смотрела мимо Демичева, куда-то в сторону, - Я сама не знаю, что на меня нашло. Просто у меня так долго никого не было и...
- Простите, Люся, - сказал Михаил, отходя к окну, - Это я виноват.
- Давайте забудем всё это, - с каким-то усилием проговорила Лу-Лу, - Как-будто ничего не было, хорошо? Мне...больно и стыдно.
- Хорошо, Люся. Это Вы меня простите.
Михаил посмотрел на нее. Лу-Лу всё-также избегала его взгляда. Встав, она поправила смятую на груди блузку и быстро вышла из комнаты.

После этого происшествия Демичев заметил, что Лу-Лу стала как-будто избегать его. Он понимал ее состояние. Но сам никак не мог забыть ее поцелуи, нежные руки, ее тело, тело его любимой женщины... и разбросанные по подушке красивые пряди ее темно-рыжих волос.

Закончился декабрь, а вместе с ним и старый 1920-ый год. А в конце января Лу-Лу вдруг быстро, без предупреждения вошла в комнату к Демичеву.
- Что-то случилось, Люся? - удивился Михаил. Он заметил, что она была очень бледной.
- Да, Миша, - как-то нервно сказала Лу-Лу, - Я хочу поговорить с Вами.
Он посмотрел в ее потемневшие глаза.
- Что, Люсенька?
- Я решила, что Вы должны это знать, - вдруг быстро сказала она, опустив голову, - Видно Бог меня так наказывает за всё... Хотя, грешно говорить так, наверное. Но я не знаю, как это всё ещё назвать.

Она нервно сжала руки, отошла к окну и, обернувшись, посмотрела на Демичева.
- Миша, у нас будет ребёнок.


Глава 18

ДНЕВНИК ЛУ-ЛУ

Некоторое время Демичев молчал, осознавая то, что ему сказала Лу-Лу. Но решение пришло к нему почти сразу. Он встал из-за стола и подошёл к ней.
- Люся, - негромко сказал Михаил, - Может быть, Вы помните то, что я Вам предлагал ещё в конце 1915-го года? Сейчас я просто повторю эти слова. Выходите за меня замуж.
Лу-Лу, смотревшая в окно, как-то растерянно дотронулась рукой до тяжёлой тёмно-зелёной шторы. Обернулась и посмотрела на Михаила.
В её глазах блеснули слёзы.
"Наверняка опять вспоминает Солганского", - подумал Демичев.
- И ещё, Люся, - продолжил он, - Ян расстрелян. Вы сейчас тоже находитесь в определенной опасности, как его жена. Если Вы выйдете за меня, Вам будет гораздо спокойнее, у Вас появится защита - он взял её за руку, - И это для Вас особенно важно именно сейчас, когда Вы ждёте ребёнка... нашего ребёнка.
Лу-Лу смотрела на него и молчала. Михаил отпустил её руку и отвернулся к столу.

- Хорошо, Миша, - вдруг услышал он и, сам не поверив в эти слова, обернулся. Посмотрел ей в глаза.
- Я согласна, - тихо ответила Лу-Лу.

***

Глеб сидел на небольшой, но уютной кухне Надежды Викторовны и пил чай с булочками. У неё был отдельный частный дом с небольшим участком. Надежде Викторовне на вид было лет пятдесят - невысокая худощавая женщина с короткой мелированной стрижкой, в джинсах. При встрече она показалась Глебу гораздо более дружелюбной, чем по телефону. Улыбнулась ему, внимательно глядя из-под позолоченной оправы и кивнула в сторону кухни.
- Проходите, молодой человек. Егор?
- Глеб, - поправил её Демичев.
- А, извините, Глеб. Я просто помнила, что имя у Вас такое...короткое. Садитесь за стол, я сейчас чайник поставлю.
Она чиркнула спичкой и поставила на плиту чайник, достала тарелку с какими-то маленькими булочками.
- Я сыт, спасибо, - как-то неловко сказал Глеб.
- А я и не собираюсь кормиить Вас до отвала, - улыбнулась Надежда Викторовна, - Просто за чашечкой чая разговор всегда легче и интереснее идёт, правда?
Глеб кивнул.
- И разговор у нас будет, наверное, не очень короткий, - она села напротив Глеба, дожидаясь, пока закипит чайник, - Я угадала?
- Наверное, - согласился Глеб, - Я уже говорил Вам, что меня интересует Людмила Солганская.
Он вынул фото Лу-Лу, которое захватил с собой из дома и положил его на стол перед Надеждой Викторовной.
Она взяла в руки фотокарточку и посмотрела на неё.
- Да, это Людмила. Сестра моей бабушки. Первый раз вижу это ее фото, кокетливая она здесь.
- А у Вас есть еще ее фотографии? - спросил Глеб.
- Конечно есть. Сейчас альбом принесу, - женщина встала и вышла из кухни.
Глеб выключил закипевший чайник. Через несколько минут Надежда Викторовна вернулась, неся в руках массивного вида фотоальбом с посеребренной пряжкой.
"Сейчас таких не выпускают" - подумал Глеб.
- Да, раритетный, - засмеялась женщина, как-будто угадав его мысли. Положила альбом на край стала и налила кипяток в маленький заварочный чайник.
- Пока чай заваривается, я Вам фото покажу, - проговорила она, расстегивая большую серебристую пряжку альбома.
Глеб придвинулся поближе, чтобы было лучше видно фотографии.

Надежда Викторовна встала, разлила чай по чашкам и придвинула к нему поближе тарелку с булочками.
- Угощайтесь, Глеб. Они с сыром, сегодня сама испекла.
- Спасибо, - поблагодарил Глеб, откусывая ароматную булочку, - Очень вкусная.
- На здоровье, - улыбнулась Надежда Викторовна и, поправив очки, кивнула ему на страницы альбома.
- Вот здесь есть несколько фотографий Людмилы с ее мужем. И более ранние есть. Вообше, старых фотографий у нас немало. Моя бабушка очень бережно относилась к такого рода вещам. Она и дневник своей сестры сохранила, я его читала немного, отрывками, но не весь. А дочь моя, Маринка, весь прочитала в свое время, она этим всем очень интересовалась раньше.
- У Вас есть дневник Людмилы? - заинтересовался Глеб.
- Да. Я разве не принесла его вместе с альбомом? Нет? Тогда сейчас принесу.
Надежда Викторовна встала и опять ушла в другую комнату. Вскоре она вернулась, держа в руках тетрадку. За женщиной, мягко ступая лапами, в кухню вошёл белоснежный, похожий на ангорского, кот.
- Красавец, - улыбнулся Глеб.
- Ну куда пришел, Снежок, - обратилась женщина к коту, - Опять еду клянчить? Вот, осталась я с ним вдвоём, - обратилась она к Глебу, - дочка Марина замуж вышла, уже три года, как переехала к мужу в город. А мы с ним остались здесь. Да, Снежок? - женщина почесала кота за ухом.
Глеб хотел спросить ее про мужа, но потом подумал, что это будет неудобно и промолчал. Мужа у Надежды Викторовны судя по всему, не было.

- Вот дневник Людмилы, - Надежда Викторовна положила перед Глебом тетрадь. Он открыл её и увидел тонкие пожелтевшие листы, исписанные круглым аккуратным почерком. В некоторых местах чернила были совсем бледные.
- Да-да, - улыбнулась Надежда Викторовна, - Мне с моим зрением было всё не осилить, некоторые предложения здесь вообще не разобрать. А вот дочка весь его прочитала, лет пять назад.
- Надежда Викторовна, а не разрешите мне взять этот дневник домой почитать? - попросил Глеб, увидев, что чтения здесь будет действительно не на один вечер, - Я через несколько дней Вам его обязательно привезу.
- Ну...хорошо, Глеб, - согласилась женщина, - Но я рассчитываю на Вашу честность, - улыбнулась она, - Для меня это память и о бабушке тоже. Свою старшую сестру она очень любила, та ведь её фактически вырастила.
- Конечно, я прочитаю дневник и сразу привезу его обратно, - Пообещал Глеб, - Спасибо Вам огромное ,- А большая разница у неё была в возрасте со старшей сестрой?
- Да, Людмила была старше на десять лет. Девочки довольно рано потеряли родителей и Люда воспитывала бабушку.
Вот, смотрите, как раз их фото.
Надежда Викторовна достала из альбома и положила перед Глебом старую, пожелтевшую от времени фотографию, на которой были две сестры. Одна молодая и симпатичная с густыми немного вьющимися волосами, с родинкой над верхней губой, весело улыбалась и держала за руку девочку лет десяти. Внешне они были похожи.
"Сразу видно, что родные сёстры" - подумал Глеб.

Он стал дальше смотреть фотографии в альбоме.
- А это Людмила с мужем? - спросил он, увидев следующую карточку.
Надежда Викторовна положила в чай дольку лимона и посмотрела на фотографию, о которой спрашивал Глеб.
- Да, - ответила она, - Это Людмила со своим первым мужем. Он был репрессирован. Вообще, всё это была очень трагичная история.
"Кое-что я об этом уже знаю", - подумал Глеб и вгляделся в фото, внизу стояла дата - октябрь 1916 года.
"За год до начала всех этих страшных событий", - подумал он.
- Они очень хорошо смотрятся вместе, - проговорил Глеб.
- Ну, ещё бы, - грустно улыбнулась Надежда Викторовна, - Глеб, положить Вам лимон в чай?
- Да-да, - спасибо, - кивнул Глеб.
- И пейте, а то всё уже остыло.
- Спасибо, - поблагодарил Глеб, отхлёбывая чай.
- А Людмила и её первый муж, - продолжила Надежда Викторовна, - Они очень любили друг друга, как рассказывала бабушка. И оба были творческими людьми. Людмила пела романсы, а Ян ей тексты писал, стихи. Он вообще хорошо владел словом, был талантливый журналист. Жаль, вместе они прожили совсем недолго.
- Понятно, проговорил Глеб, откусывая булочку, - А почему Вы сказали "первый"? Людмила потом ещё вышла замуж?
- Да, - Надежда Викторовна приподняла тонкие выщипанные брови и с лёгким удивлением посмотрела на Глеба, - А Вы, Глеб, разве сами об этом не знаете?
- Я? - удивился в свою очередь он, - Нет, не знаю.
- Ведь вторым мужем Людмилы был Михаил Демичев. Я когда Вашу фамилию по телефону услышала, она мне показалась очень знакомой. А потом я вспомнила.
Есть и их фотография совместная. Вот, смотрите.
Надежда Викторовна перелистнула пару страниц альбома и извлекла небольшую карточку, на которой были вместе мужчина и женщина. В женщине Глеб сразу узнал Людмилу Солганскую, только была она какая-то похудевшая и грустная. А присмотревшись к мужчине, он действительно узнал в нём Михаила Демичева, лицо которого помнил ещё по их старой семейной фотографии.

"Вот так поворот" - подумал Глеб.
И подумал, что во всей этой истории что-то наконец-то начинает для него проясняться.
- А как умерла Людмила Солганская? - спросил он, - Вы тогда по телефону сказали, что это было ещё в двадцатых годах.
- Да. И всё это тоже была довольно трагичная история, - Надежда Викторовна вздохнула, - Глеб, налить Вам ещё чашечку?
Глеб кивнул, и женщина налили ему ещё одну чашку вкусного ароматного чая.
- Но ведь она не была репрессирована, как её первый муж? - спросил Глеб.
- Нет, не была. Но умерла довольно рано, ей было тридцать пять лет. Она отравилась.
Надежда Викторовна поставила чайник обратно на плиту и вернулась за стол.
От её слов Глеб вдруг почувствовал внутри какую-то щемящую грусть.
- Значит, самоубийство? - спросил он.
- Понимаете, Глеб, это так до конца и не выяснили. Ведь никакой записки она не оставила. Бабушка говорила, что её старшая сестра последний год постоянно пила успокоительные капли. Ну может быть и в тот день она просто выпила их слишком много, не рассчитала. Бабушка хотела думать именно так. Она говорила, что сестра верила в Бога и не могла совершить такой грех. Это ведь грех очень тяжёлый, и человеку его не прощают. И отпевания Людмилы бабушка с её мужем добились с большим трудом. Не хотели её отпевать. Правда тогда вообще с этим было очень трудно, мало где отпевали. И церквей действующих осталось мало. Сами понимаете, Глеб, какое время тогда было.
- Да, конечно, - Глеб кивнул.
- Вообще, смерть старшей сестры всю жизнь была для бабушки незаживающей раной, - вздохнула Надежда Викторовна, - Она когда уже совсем старенькая была, часто про Людмилу вспоминала. И про Яна, её первого мужа. "Царствие им небесное", - говорила, - "Пусть хоть там, в ином мире, у них всё будет хорошо".

От Надежды Викторовны Глеб ушёл в каком-то странном и тяжёлом настроении. Ситуация начала понемногу проясняться. Но то, что он узнавал по мере этого, его совсем не радовало. А в сердце теперь поселилась какая-то щемящая грусть. С того самого момента, когда он узнал о преждевременной смерти Людмилы Солганской.

***

Вечером, быстро поев яичницу и выпив чашку кофе, Глеб выкурил сигарету и, сев за стол, открыл старую тетрадь с тонкими пожелтевшими страницами.
Дневник Лу-Лу Солганской.
Дневниковые записи она вела не с самой первой страницы. Перед этим на нескольких первых листах тетради было записано несколько стихов. Видимо сочиняла их сама Лу-Лу, потому что некоторые строчки были зачёркнуты, а потом переписаны уже заново, набело.
А самым последним было четверостишие, которое Глеб прочитал с какой-то щемящей грустью, опять заполнившей его сердце:

"Не вымолить любовь. Прости, прощай!
Уходишь от меня по бездорожью.
Прощённым, говорят, дорога в рай...
Но заслужить прощение так сложно."


Глава 19

БЕЗ ЛЮБВИ

В начале марта 1921-го года Лу-Лу вышла замуж за Михаила Демичева. Свадьбу не праздновали, и гостей не было. Да и Лу-Лу не хотела этого. Они просто расписались, и Лу-Лу стала жить в его доме на правах официальной жены. Конечно, Михаил понимал, что с её стороны это замужество - вынужденная мера и что она его не любит.
"Ну, ничего", - думал Демичев, - "Главное, что я люблю Люсю. И моей любви хватит на нас двоих. Всё образуется".
Лу-Лу, казалось, постепенно привыкала к своей новой роли. Демичеву даже казалось, что плачет она теперь как-будто реже. Или при нём она старалась больше не показывать своих слёз. И всё шло как-будто хорошо. Правда Михаила иногда мучила неприятная тревожная мысль. Всё та же холодная змейка, притаившаяся у него в сердце, которая иногда просыпалась и больно жалила.
"А что, если Люся обо всём узнает?", - думал он, - "Узнает, как я поступил с Солганским".
"Да нет, не узнает", - тут же успокаивал себя Демичев, - "Откуда? Здесь, в Вельске, никто ей не скажет. Да и кто это видел? А Ян уже больше года, как мёртв. А мёртвые, как известно, молчат"

В середине апреля Лу-Лу вдруг вызвали в Чрезвычайную комиссию.
- Мне так страшно, Миша, - проговорила она, уходя.
Демичев сам очень нервничал.
- Ну, ничего, Люся, - проговорил он, - Это же не арест. Видимо они хотят просто задать пару вопросов.
Говоря это, он вспомнил, как его самого вызывали в ЧК на следующий день после ареста Яна и как он давал там свидетельские показания против него.
"К чёрту", - подумал Демичев. И когда Лу-Лу ушла, достал графин с водкой, налил пол-стакана и выпил, закусив куском хлеба, - "Когда же это всё закончится?"
А в сознание опять заползла эта беспокойная тревожная мысль. "А что, если там ей всё скажут. И она всё узнает?"
Лу-Лу вернулась довольно быстро.
- Ну что, Люся? - спросил Демичев, когда она вошла в гостиную.
- Да ничего особенного, Миша, - Лу-Лу сняла с рук замшевые перчатки, положила их на столик, рядом поставила сумочку и присела в кресло у окна, - Я так нервничала, а они ничего даже толком не спросили.
- Но что-то ведь спрашивали?
- Просто проверили документы. Задали ещё пару вопросов.
- Про Солганского?
- Да. Когда я видела его в последний раз. Ещё спросили, когда я приехала в Вельск и зачем. Потом документы ещё раз посмотрели и всё. И сказали, что я свободна.
- А больше ничего не спрашивали? И не говорили? - как-то нервно спросил Демичев.
Лу-Лу с легким удивлением посмотрела на него. Её зеленые глаза стали совсем тёмными.
- Нет, больше ничего. А почему ты так волнуешься, Миша?
- Всё хорошо, Люсенька. Я не волнуюсь, - Демичев подошёл к ней, обнял и поцеловал, - За тебя только беспокоился. А раз ты дома, то всё теперь хорошо.

В сентябре 1921-го года у Лу-Лу родился сын. Роды были тяжёлыми. Мальчик родился слабеньким и болезненным, первые дни даже серьёзно опасались за его жизнь. Но всё-таки всё обошлось. Последнее время все мысли Лу-Лу были заняты ребёнком, и Демичев очень надеялся, что это её отвлечёт.
И она всё-таки забудет Солганского.
И тогда у них начнётся их жизнь, только их семейная жизнь. Где будут только он, его любимая женщина и их ребёнок. И никаких теней и призраков прошлого.

Прошло десять дней, а у ребёнка всё ещё так и не было имени. Михаил хотел назвать его или Владимиром или Николаем. Николаем звали его собственного отца.
Однажды вечером, находясь в хорошем расположении духа, Демичев зашёл в спальню. Лу-Лу сидела на кровати и кормила ребёнка.
- Ой, Миша, - вздрогнула она, - Ты меня напугал.
- Как ты себя чувствуешь, милая? - он подошёл и поцеловал её в плечо, - Как наш мальчик?
- Всё хорошо, Миша, - слегка улыбнулась ему Лу-Лу, - Он уже совсем здоровенький.
- Вот и отлично. Люсенька, я думаю, нам надо подумать об имени, - Демичев сел рядом с женой на кровать, - Как мы его назовём?
- А я уже всё придумала, Миша, - спокойно сказала Лу-Лу.
- Надо же, - удивился Михаил, - И как же?
- Я хочу назвать его Яном, - ответила она.

Демичев поперхнулся, почувствовав нарастающую внутри волну раздражения.
- Люся, это шутка? - напряженно спросил он.
- Отчего же шутка, Миша, - Лу-Лу посмотрела на него в упор, - Вовсе не шутка. Я хочу, чтобы моего сына так звали. Или тебе не нравится это имя?

Демичев встал и отошёл на середину комнаты. Обернулся к ней, но Лу-Лу продолжала всё также невозмутимо кормить ребёнка.
- Люся, а меня ты спросила? - раздраженно спросил он, - Или моё мнение в этом доме теперь вообще ничего не значит? Я хочу, чтобы ребёнка звали Николаем, как и моего отца.
- Нет! - вдруг вскрикнула Лу-Лу, - И я уже так зову его. Я не буду менять ему имя.
Демичев встревоженно посмотрел на неё. Ребёнок, испугавшись её крика, громко заплакал.

"Чёрти что происходит", - подумал Демичев, засунув руки в карманы и отходя к окну.
- Я знаю, что у женщин после родов бывают всякие капризы, - сказал он, не оборачиваясь в её сторону, - Но.. не до такой же степени...
- Миша! - вдруг опять почти крикнула Лу-Лу, - Позволь мне так его назвать. Позволь... Мне это очень важно.

И она тихо заплакала.
"Опять началось", - подумал Демичев. Он хотел подойти к жене, утешить её. Но вспомнив, из-за чего она плачет, почувствовал внутри только глухое раздражение.
- Ладно, - резко, как подачку бросил он ей, - Только записан он будет, как Иван. И звать сына я буду Иваном. Ян - не русское имя.
А ты - зови, как хочешь.
И не оборачиваясь, он вышел из комнаты.

***

Прошло пол-года. Маленький Ванечка подрастал.
Рождение сына всё-таки немного вернуло Лу-Лу к жизни. Демичев сам радовался, когда видел, как она занимается с ребёнком. И как иногда весело смеется. Почти также заразительно, как это было раньше. В те времена, когда она была ещё совсем другой и не знала, что ей придётся пережить.
И в такие моменты Демичев позволял себе немного помечтать. Даже не то, чтобы помечтать, а представить, что время повернулось вспять. Почти на пять лет назад. И что тогда, в декабре 1915-го года Лу-Лу всё-таки согласилась на его предложение. И у них была свадьба, она стала его женой. А потом родился их ребёнок.
"Да, всё было так. Именно так", - часто лгал себе Демичев, - "И не было ничего горького и страшного. А самое главное - не было никакого Солганского. Никогда не было"

И ещё он надеялся, что Лу-Лу всё-таки полюбит его. Полюбит по-настоящему, искренне и страстно. И он станет единственным и главным мужчиной в её жизни.
Но здесь он всегда наталкивался на какой-то невидимый и непреодолимый барьер, который никак не мог разрушить. Его односторонней любви и нежности явно не хватало. Да, Лу-Лу уважала его, чувствовала к нему благодарность, возможно, даже большую симпатию и привязанность. Но она его не любила. И Михаил ощущал это почти каждый раз в моменты их близости. И тогда он с горечью понимал, что она его просто терпит.
"Ну ничего" - думал Демичев, - "Время лечит всё. И со временем тоже можно полюбить. Главное, что Люся рядом со мной. Люся и наш ребёнок".

***

Было воскресное февральское утро. Демичев проснулся и лежал в постели, глядя на свою любимую женщину. Во сне лицо Лу-Лу было трогательно-беззащитным, красивые волнистые волосы цвета темной меди разметались по подушке.
- Любимая, - прошептал Демичев и нежно поцеловал её в губы.
Её губы ответили на его поцелуй.
- Ян, - прошептала во сне Лу-Лу.

Михаил почувствовал, как к лицу прилила кровь. Сердце сильно забилось в груди. И мгновение он лежал, считая эти глухие удары.
-"Боже" - подумал он, - "К кому я ревную?
К мертвецу... Так почему мне от этого так больно?"

- С добрым утром, милая, - сказал он Лу-Лу, обнимая и сильнее целуя её в губы.
Ресницы Лу-Лу дрогнули, её большие зелёные глаза открылись,и она сонно и слегка недоумённо посмотрела на Демичева.
Он обнял её и опять поцеловал. Рука слегка сжала её грудь.
- Нет, Миша, - недовольно прошептала Лу-Лу, отворачиваясь в сторону, - Я не хочу..

И эти слова вдруг показались Демичеву резкими и злыими,как пощёчина.
- А с ним, значит, хочешь? - грубо спросил он, навалившись на Лу-Лу всем телом и не давая ей вырваться.
- С ..кем? - прерывисто спросила она.
- С ним. Чье имя ты тут во сне шептала.
С Солганским.
- Отпусти меня, - резко выдохнула Лу-Лу, - Я не хочу!
- Ты моя жена, ясно? - крикнул ей Демичев, - Моя, поняла? И к чёрту Яна! Я твой муж!
Злость поднялась откуда-то из глубины и захлестнула его сознание.
- И ты будешь делать то, что я скажу.
- Миша, перестань! - Лу-Лу стала вырываться, - Мне больно...
Она заплакала. Но Демичев продолжая целовать её в губы, сильно сжал руками её запястья, чтобы она не могла вырваться.
Но Лу-Лу всё вырывалась, и Михаил ударил её по лицу.
От шума проснулся и заплакал ребёнок, кроватка которого стояла рядом.

Лу-Лу громко плакала, отвернувшись к стене. Плакала горько и безутешно. А Демичев, сидя на краешке кровати, чувствовал себя скотиной.
И не понимал, как такое вообще могло произойти.
Как-будто угадав его мысли, Лу-Лу села в кровати, поправляя рукой разорванную ночную рубашку.
- Боже мой, Миша, - всхлипывая прошептала она, - Ты же не был таким раньше, - Что с тобой стало? Что?

Демичев посмотрел в ее потемневшие заплаканные глаза.
- Прости меня, Люся, - каким-то глухим голосом сказал он, - Прости. Этого больше никогда не повторится.

Лу-Лу отвернулась от него, вытирая руками слёзы.

И Демичев понял, что она ему больше не верит.


Глава 20

ТЮМЕНЬ

За два вечера Глеб успел прочитать уже довольно много дневниковых записей Лу-Лу. Вести их она начала вскоре после смерти матери. И писала обо всём достаточно подробно и откровенно. Правда некоторые предложения Глеб разбирал с большим трудом, чернила на пожелтевшей бумаге совсем выцвели. Ему даже приходилось периодически вооружаться лупой, чтобы разглядеть отдельные слова. Но чтение всё-таки продвигалось.
А с того момента, где Лу-Лу впервые упомянула о Михаиле Демичеве, Глеб стал вчитываться в её круглый аккуратный почерк ещё более внимательно.

"У меня появился постоянный поклонник", - писала Лу-Лу, - "Очень приятный молодой человек. Каждый день дарит цветы и провожает меня до дома. И кажется, он в меня влюблён."
Глеб узнал и о том, что в декабре 1915-го года Михаил Демичев сделал ей предложение.

- Так-так-так, что-то начинает проясняться, - проговорил Глеб, откладывая в сторону старую тетрадь и поднимаясь из-за стола. От напряжённого чтения у него заболели глаза. Он пошёл на кухню, сварил себе чашку крепкого кофе, съел бутерброд с колбасой, выкурил сигарету и задумался, глядя в окно. Посмотрел на часы, было уже пол-двенадцатого вечера. На сегодня надо бы уже закругляться и ложиться спать, - подумал Глеб.
Завтра перед работой он хотел ещё успеть заскочить к матери в больницу.
Но вернувшись в комнату, он включил настольную лампу, сел за стол и, открыв старую тетрадку, опять стал читать записи Лу-Лу.

"29-е декабря 1915-года

Вчера был удивительный день. Я познакомилась с необыкновенным человеком. Это Мишин друг, и они знают друг друга с детских лет, вместе учились в гимназии. А Ян сейчас живёт и работает в Петербурге, а в Вельск приезжает к своей матери. Вот то немногое, что он мне про себя рассказал. А ещё он пишет стихи. Но я как-то постеснялась попросить его что-нибудь почитать, а теперь так жалею об этом. Вдруг мы больше не увидимся? Правда я пригласила его и Мишу к нам с Мусенькой на Рождество. Но кто знает, придёт ли он? Но они с Михаилом обещали придти. А я вела себя вчера, наверное, как глупая девчонка - то краснела, то бледнела. И смеялась не к месту.
Теперь вспоминаю, и мне немного стыдно за себя. Что он обо мне подумал? Но всё равно...мне сейчас так тепло и радостно на душе, как давно уже не было.
Просто от мысли о нём. Скорее бы дожить до Рождества и увидеть Яна ещё раз.
И я не знаю, как сказать Мише...Он ждёт ответ. И я понимаю, что мой отказ его больно ранит. Но всё-таки надо набраться смелости и всё ему сказать."

Глеб прочитал эту запись и почувствовал в груди неприятный холодок. "Чем дальше - тем интереснее" - подумал он, - "Значит мой прадед дружил с Солганским,
да ещё и с детских лет". Разбросанные ранее отдельные пазлы вдруг сложились в его голове в отдельную целостную картинку. Выходила она, правда, довольно безобразной. Как отражение, которое получается, когда смотришь в кривое зеркало.
- Где же эта бумага? - пробормотал Глеб, открыв ящик стола и перелистывая бумаги - протоколы допросов Солганского,которые ему распечатала Лиза.
Наконец он нашёл и вытащил листок, который искал. Листок, помеченный 12-ым февраля 1920-го года. Взяв его в руки, он ещё раз внимательно прочитал, что там было написано. Свидетельские показания Михаила Демичева, которые он давал в Вельской Чрезвычайной комиссии. Показания против его друга, Яна Солганского.

Глеб почувствовал начинающуюся тупую головную боль. В висках запульсировала кровь. Подойдя к форточке, он слегка приоткрыл её и вдохнул свежий морозный воздух.
- Всё понятно, - тихо проговорил Глеб, - Это же получается просто история одного предательства.
Теперь понятно, почему мне снился тот сон про девятый круг ада.

***

В начале 1923-го года Михаил Демичев, как хорошо зарекомендовавший себя работник, пошёл на повышение - стал возглавлять комиссию по конфискатам. Это означало увеличение зарплаты и двойной продовольственный паёк. Кроме того, теперь ему перепадали и некоторые хорошие кофискованные вещи. Ведь далеко не всё отходило в пользу только молодой республики.

Однажды он принёс красивую соболиную шубку и зайдя в гостиную, накинул её на плечи Лу-Лу, сидевшей в кресле.
- Люся, померяй. Я думаю, тебе подойдет.
Лу-Лу быстро встала, придерживая шубку руками. Нахмурила брови.
- Откуда это у тебя, Миша?
- Не важно. Тебе очень идёт, взгляни сама. Да и ты говорила, что тебе к зиме что-то тёплое надо.
- Это из конфискованных вещей при обыске? - тихо спросила Лу-Лу, - Да, Миша? Или это.. одежда, оставшаяся от расстрелянных? Прости, но я не буду это носить.
И скинув шубку с плеч, она бросила её в кресло.
- И прошу тебя, Миша, не приноси мне больше подобных вещей, - проговорила Лу-Лу и быстро вышла из комнаты.

"Ну и иди к чёрту!" - уже хотел крикнуть ей вслед Демичев. Но взял себя в руки и промолчал.
Последнее время их отношения были натянутыми. Наверное с того самого момента, когда Демичев ударил Лу-Лу. И хотя потом он всегда старался быть с ней нежным и больше не повторять эту ошибку, он видел, что с женой произошли какие-то необратимые перемены. А невидимый барьер между ними стал ещё сильнее. И от этого Михаил злился. А злость и раздражение, а также напряжение на работе он привык снимать спиртным. Вот и сейчас, как только Лу-Лу вышла, он подошёл к шкафчику, достал графин с водкой, налил в стакан и выпил, даже не закусывая.
Он обернулся к окну, и его взгляд упал на светлую шубку, лежавшую в кресле.
"Красиво смотрелась бы на ней", - подумал Демичев.
И вспомнил слова, которые ему сказала Лу-Лу...
- А даже если и с расстрелянных снято. Ну и что? - проговорил Михаил.
Он со злостью сел за стол, и налил в стакан ещё водки. Выпил.

И ещё последнее время ему почему-то часто вспоминался его последний разговор с Солганским. В ту последнюю ночь перед его арестом.
"Счастье нельзя строить на крови", - вспомнил он сказанные Яном слова и усмехнулся.
И хотя сейчас его сознание затуманил алкоголь и многое стало казаться ерундой, в глубине души периодически всплывало страшное осознание того, что Солганский был прав.

***

Ванечка Демичев рос хорошеньким, но слабым и болезненным ребёнком. Лу-Лу не работала и почти всё своё время посвящала сыну.
Ванечка часто простужался и болел. И тогда Лу-Лу подолгу, иногда по пол-ночи просиживала у его кроватки.
А когда ребёнок выздоравливал, Лу-Лу любила гулять с ним, читала ему сказки и коротенькие стихи. И часто, когда Демичев не слышал, называла мальчика Яном.
Ребенок был единственным светлым лучиком в её безрадостной жизни.

Но жизнь всё-таки продолжалась, и Лу-Лу постепенно свыклась с ней, как свыкаются с чем-то неизбежным, что уже нельзя изменить. Слишком многое в этой жизни ей не нравилось - и работа её мужа, с которой он часто приходил нетрезвым. А иногда приносил домой конфискованные вещи.
И глядя на них, она чувствовала в сердце боль и тяжесть, потому что сразу вспоминала расстрелянного Солганского. И она старалась их не трогать.
Да и слишком многое она старалась теперь не затрагивать, в том числе и душевно. И часто ей казалось, что внутри её души уже давно что-то вроде выжженной земли, на которой больше уже никогда ничего не взойдёт. Она не любила мужа, но почти каждую ночь терпела его прикосновения и ласки. Она не любила эту жизнь, но терпела её ради ребёнка. И слово "терпеть" теперь надёжно и прочно вошло в её сознание.

Летом 1926-го года Лу-Лу получила тревожное известие из Тюмени. Её сестра, Маруся, писала о смерти их тёти, которая до этого уже несколько лет тяжело болела.
- На похороны я уже не успею, - говорила Лу-Лу Демичеву, держа в руках конверт, - Но всё равно я должна туда поехать.
- Я всё понимаю, Люся - отозвался Михаил, - Но я с тобой ехать не могу, последнее время очень много работы. Да и Ивана тебе с собой лучше не брать, он и так простужается слишком часто.
- Миша, я понимаю, - Лу-Лу села за стол, - Я поеду одна. Только как быть с Ванечкой. Надо, чтобы кто-то с ним был. Может быть на время взять няню?
- Не надо няню, - Демичев встал и сел на против неё за стол, - Я попрошу Антонину, - Она всё равно живёт здесь. И Ваня её хорошо знает. Но я надеюсь, ты уедешь не надолго?
- Спасибо, Миша. Конечно не надолго. На несколько дней, не больше.
- Ну, хорошо, - Михаил встал, слегка обнял жену за плечи и направился к выходу, - Пойду, поговорю с Антониной.
А Лу-Лу пошла в спальню собирать вещи.

***

Сёстры сидели за большим круглым столом в квартире их тёти. Маруся сделала чай и принесла какое-то печенье, но Лу-Лу совсем не хотелось есть.
На похороны тёти она, как и думала, не успела. Но с утра они были на кладбище и Лу-Лу положила на серую гранитную плиту несколько бордовых роз.

- Надо разобрать тётины вещи, - сказала Маруся.
Лу-Лу кивнула, делая глоток остывшего чая.
- Сколько же мы не виделись, Муся? - спросила она сестру.
- Больше двух лет.
- И тётю я столько же не видела, - грустно сказала Лу-Лу, - А теперь... всё.
Она вытерла выступившие на глазах слёзы.
- Да, Люся, - вздохнула сестра, - Царствие ей небесное.
В комнате повисла пауза.
- А знаешь что? - вдруг уже другим, более весёлым тоном сказала Маруся, - Я хочу сказать тебе одну вещь.
Лу-Лу посмотрела на неё, и Маруся, улыбнувшись, кивнула на свой, пока ещё совсем не заметный, живот.
- Ой, милая, я так за тебя рада, - Лу-Лу встала и обняла сестру, - И когда ждёте прибавления?
- Ещё не скоро, где-то в январе, - улыбнулась Маруся, - Знаешь, Люсенька, а я-то как рада. И у Ванечки появится кузен.
- Или кузина, - засмеялась Лу-Лу.
- Ну а как ты? Как у вас с Мишей, всё хорошо? - спросила Маруся, взяв сестру за руку.
- Да, всё нормально, - односложно ответила Лу-Лу, - Ванечка только часто болеет, но это многие маленькие дети так.
Маруся кивнула.
- Надо бы разобрать тётины вещи, - опять повторила она.
- Да, конечно, - ответила Лу-Лу, - Я этим и займусь.
Всё равно несколько дней буду здесь жить.
- Хорошо, милая. А я уже скоро пойду, - Маруся встала из-за стола, - скоро Дмитрий со службы придёт.
Дмитрием звали её мужа. После свадьбы Маруся от тети переехала к мужу, у которого и жила последние годы.
Сёстры попрощались. Маруся обещала зайти на следующий день, ближе к вечеру вместе с мужем. Лу-Лу закрыла за ней дверь и осталась в квартире одна.

На следующее утро она проснулась довольно поздно. Сквозь тёмно-синюю штору пробивался луч яркого солнечного света.
"Который час?" - подумала Лу-Лу, - "Наверное уже почти полдень".
- Бог мой, уже одиннадцать часов! - воскликнула она, взглянув на висевшие на стене большие часы. Отдёрнула штору и в комнату ворвались яркие солнечные лучи. Было уже очень жарко. Лу-Лу открыла окно. Быстро оделась. Позавтракав, она пошла в гостиную. И, находясь одна в этой квартире, она вдруг почувствовала, как на неё нахлынули воспоминания. О том времени, когда она жила здесь ещё вместе с тётей и Марусей. И когда Ян был ещё жив, а она так ждала от него письма, хоть какой-то весточки. И писала в Вельск Михаилу.
"Как-будто всё это было в какой-то другой жизни," - подумала Лу-Лу, - "Когда я сама ещё была жива".
Она подошла к большому секретеру, открыла его. Выдвинула ящичек. Там была большая резная шкатулка с письмами. Лу-Лу открыла её и грустно вздохнула, перебирая в памяти моменты жизни с тётей.

Совершенно неожиданно зазвенел колокольчик у входной двери. Лу-Лу вздрогнула.
"Кто это может быть?" - с какой-то тревогой подумала она, - Для Маруси ещё слишком рано. Может быть соседи или почта?
Поправив перед зеркалом прядь волос, она подошла к двери и открыла её. На пороге стояла невысокая худенькая молодая женщина. Большие серые глаза, небольшой носик, круглое лицо в обрамлении волнистых каштановых волос. Девушка была миловидная, но бледная и какая-то очень измождённая. Одета она тоже была неважно - в какой-то старой кофте и длинной юбке, на плечах был наброшен платок. В руках она держала что-то вроде котомки. Но несмотря на плохую одежду, Лу-Лу почувствовала в ней какое-то внутреннее достоинство, выдававшее благородное происхождение.
- Здравствуйте, - проговорила девушка. У нее был очень приятный голос, и Лу-Лу опять подумала, что она не из самой простой семьи, - Вы Людмила Солганская?
- Да, это я, - ответила Лу-Лу, непонимающе глядя на неожиданную гостью, - У Вас ко мне какое-то дело?
- Да, - девушка кивнула.
- Проходите, - Лу-Лу указала ей в сторону прихожей, - Не стойте на пороге.
Девушка вошла в квартиру. Усталым движением опустила котомку на пол, и Лу-Лу увидела, что она действительно очень худенькая. Почти до истощения.

- А меня зовут Нина Маркова, - сказала девушка, - Я от Вашего мужа.
- От Михаила? - вскинула брови Лу-Лу, - Но он же в Вельске. С ним.. что-то случилось?
- Михаил? - девушка в свою очередь с удивлением посмотрела на Лу-Лу, - Нет-нет. Я от Яна Солганского, Он просил Вам написать. Но написать никак не получалось, я только два дня назад освободилась, была в лагере. Это здесь, под Тюменью. Ян сказал мне Ваш адрес, когда мы сидели с ним вместе в одной камере. Это было ещё в Петрограде. Я запомнила его. И вот только сейчас попала к Вам.
Простите... Может быть лучше было всё-таки написать?

- Боже мой... Ян, - Лу-Лу опёрлась рукой о стенку, к горлу подкатил комок.
Несколько секунд она молчала, из глаз потекли слёзы.
- Простите, - тихо сказала Нина, - Может мне лучше уйти?
- Нет-нет, Ниночка, - Лу-Лу схватила её за руку, - Проходите в квартиру. Проходите. И расскажите мне про Яна. Всё, что Вам известно.


Глава 21

РАССКАЗ НИНОЧКИ

- Ваш муж был удивительным человеком, - сказала Ниночка.
Они сидели в гостиной на небольшом диванчике.
Нина рассказывала, а Лу-Лу слушала её, вытирая платком слёзы.
- Даже вспоминать это тяжело, - Нина вздохнула, - Его избивали на каждом допросе, да так, что... Но он держался. И при этом находил в себе силы поддерживать других. Меня вообще оберегал, я это чувствовала. А мне было тогда восемнадцать, совсем ещё девчонка.
И Ян часто вспоминал про Вас. Как-то сказал, что Вы - самая красивая женщина на свете. И что он Вас очень любит.

Лу-Лу встала и отошла к окну.
- Простите меня,- сказала Нина, - Я причиняю Вам боль..
- Ничего, Ниночка, - Лу-Лу вытерла слёзы и вернулась на прежнее место, - Я выдержу. Расскажите мне всё, что Вы помните про Яна. Я должна это знать.

Ниночка немного помолчала, как-будто что-то вспоминая. Потом начала по-порядку свой горький рассказ. Она рассказала, как впервые увидела Солганского. И как этот, избитый до полусмерти человек, беспокоился, чтобы она заняла место на нарах, чтобы ей не пришлось ночевать на полу.
Ниночка грустно улыбнулась и замолчала.
- Да, - тихо сказала Лу-Лу, - Ян всегда был таким. Очень добрым. Рассказывайте дальше, Нина, прошу Вас.
Она уже справилась со слезами и сидела, комкая в руках тонкий кружевной платочек. Её потемневшие глаза резко выделялись на бледном лице.

- Мы пробыли с ним вместе в камере чуть более двух недель, - продолжила рассказ Ниночка, - Ян рассказал мне, что его обвинили в каком-то заговоре в Петрограде, в котором он не принимал участия. Даже не слышал про него. Просто его имя случайно назвал какой-то человек, с которым он раньше работал. По-моему так. И вот они требовали, чтобы он признался, что участвовал. И что написал какую-то брошюру против власти. Ян всё отрицал.
Лу-Лу молча слушала, прижав платочек к губам.
- Он вёл себя очень сильно, - сказала Ниночка, - Сильный духом человек.
- И я помню, что была Пасха. Потом прошли ещё два дня, а потом...
Ниночка замолчала.
- Его расстреляли? - всё таким же тихим голосом спросила Лу-Лу.
Нина кивнула.
- Да. Но за пару дней перед этим Ян успел сказать мне Ваш адрес, здесь, в Тюмени. Он очень переживал, что обещал Вам написать, но письма до Вас не дошли.
- Да, - ответила Лу-Лу,- писем не было. Я ничего не знала о нём с сентября 1918-го года. С тех пор, как мы расстались.
- Я сразу постаралась запомнить Ваш адрес, - опять грустно улыбнулась Ниночка, - И старалась держать его в памяти все эти шесть лет, пока была в лагере. Так хотелось что-то сделать для Яна, пусть уже и после его смерти.
- Спасибо Вам, Ниночка, - Лу-Лу дотронулась до её руки.
- Знаете, - вдруг сказала Нина, - я ведь была тогда совсем молодая и наивная девчонка. Но к Яну я почувствовала что-то, что дало мне потом силы выжить. Это чувство... Даже не знаю, как это назвать. Что-то настолько светлое.. Наверное, это была любовь. И я потом всё время, все эти шесть лет вспоминала его слова. Слова, которые он сказал мне, когда мы прощались.
Что всё будет хорошо. И что когда-нибудь я обязательно выйду на свободу. И вот...всё так и произошло. Я и сейчас вспоминаю его и эти слова. И ещё вот, - Нина вытащила из разреза кофты довольно большой серебряный крестик и показала его Лу-Лу, - Ян не хотел, чтобы он пропал. И он отдал его мне. И сказал, что этот крестик будет меня хранить. Людмила, наверное Вам он сейчас нужнее.
Она протянула Лу-Лу крестик.

Но после небольшой паузы Лу-Лу опять слегка дотронулась до её руки.
- Ниночка, оставьте себе, милая, - проговорила она - Пусть он и дальше хранит Вас.
- Спасибо Вам! - воскликнула Ниночка, - Спасибо!

В комнате повисло молчание. Лу-Лу сидела, нахмурив брови и сосредоточенно о чём-то думая.
- Послушайте, Нина - вдруг сказала она, - но как же Ян узнал, что я не получала от него писем? Как он мог узнать об этом?
- Это сказал его друг, - ответила Нина, - Ян заезжал к нему перед своим арестом. Вообще, он не хотел мне подробно рассказывать эту историю. Но я была такой любопытной, настояла. И потом, мы как-то очень сблизились с ним за эти две последние недели в камере. И он мне всё-таки всё рассказал.
- Его друг? - переспросила Лу-Лу.
- Да. Эта история меня поразила, я её запомнила до мелочей. Друг выдал его Чрезвычайной комиссии. Яна арестовали у него в доме, он успел переночевать там одну ночь, а на следующий день его забрали.
- Боже мой, - прошептала Лу-Лу. И вдруг её сознание пронзила страшная и жестокая догадка.
Она встала с диванчика и посмотрела на Ниночку.
- А друга звали.. Михаил Демичев? - спросила она.
- Михаил, это точно, - кивнула Ниночка, - Да и фамилия... похоже такая же, - Ниночка нахмурила лоб, вспоминая, - да, точно, Демичев. Ян сказал, что пытался простить его...пытался, но так и не смог.

Лу-Лу почувствовала духоту. Сердце застучало где-то совсем высоко, в горле. Она торопливо расстегнула верхние пуговки на блузке и подошла к открытому окну. Опёрлась рукой на раму.
- Боже, всё это какой-то сон... страшный сон, - прошептала она.
- А Вы...знаете этого Михаила? - осторожно спросила её Ниночка.
Лу-Лу стояла, как в тумане. Сознание отказывалось принимать то, что она слышала всего лишь пару минут назад.
- Как же ты мог, Миша? Как ты мог? - шептала она, как-будто Демичев мог сейчас её услышать.
Нина повторила свой вопрос, и Лу-Лу, как-будто очнувшись, обернулась к ней.
- Да, Нина, - ответила она, - Я знаю его. Это мой второй муж.
Ниночка охнула и закрыла рот ладонью. Как-будто хотела что-то ещё сказать.
- Как же так, - прошептала она.
- Как жаль, Нина, что я не узнала всё это про Михаила раньше, - проговорила Лу-Лу, - безумно...безумно жаль. А сейчас.. я уже не могу ничего изменить.
- Простите меня, - как-то виновато произнесла Ниночка, - пожалуйста, простите. Я так хотела Вам написать...но не могла никак. Сначала была в ЧК. А потом все эти шесть лет провела в лагере. Здесь рядом, под Тюменью. Писать оттуда никому не разрешали. Я даже маме в Петроград не могла весточку отправить. Вот, хочу сейчас поехать к ней. И даже не знаю, жива ли она. Она уже совсем старенькая.

- Ниночка, Вы не виноваты.
Лу-Лу тяжело опустилась рядом с ней на диванчик.
- Просто сейчас моя жизнь полностью перевернулась, - каким-то глухим бесцветным голосом сказала она, комкая в руках платок, - Всё...всё изменилось.
И я не знаю, как теперь с этим жить. Как это принять. Принять всё это.. невозможно.
Она резко встала и опять отошла к окну, как-будто ей не хватало воздуха.

- Нина, а Вы не знаете, где его ..
Она с трудом выговаривала слова.
- Где Яна похоронили? - догадалась Ниночка, -
- Да.
- Я не знаю, - Где-то в пригороде. Точное место я не знаю. Людей отвозили туда на грузовике и... А потом там же их и хоронили.

Лу-Лу вцепилась в подоконник. Из глаз опять потекли слёзы. А в мозгу яркой вспышкой пульсировала только одна мысль:
"Как теперь с этим жить? Как жить со всем тем, что я сегодня узнала?"
И ответа на этот вопрос у неё не было.

***

Ниночка собиралась уже уходить, но Лу-Лу настояла на том, чтобы девушка поела. Она достала булку, вареные яйца и колбасу, сделала крепкий чай с лимоном.
Ниночка жадно ела, и Лу-Лу вновь с горечью отметила, какая она худенькая, кожа и кости.
- Нина, оставайтесь пока у меня, - предложила Лу-Лу, - Хотя бы переночуете нормально. И вообще, оставайтесь на несколько дней, пока я здесь, в Тюмени. Вам надо набраться сил, милая.
Ниночка внимательно посмотрела на неё, как-будто обдумывая её слова. Но потом отрицательно замотала головой.
- Нет-нет, спасибо Вам большое, Люся. Но я не могу. Мне надо скорее добраться до Петрограда. Точнее, до Ленинграда. Так теперь они его называют.
Я ведь так волнуюсь о маме. Жива ли она. Сегодня как раз хочу успеть на дневной поезд. Спасибо Вам огромное за обед.
- Да какой же это обед, - улыбнулась Лу-Лу, - колбаса с булкой, - Не знала, что Вы придёте, ничего не приготовила. Но раз не можете остаться, возьмите хотя бы на дорожку.
Она завернула в кусок бумаги несколько мягких булок и пол-палки колбасы.
Ниночка замотала головой, отказываясь, но Лу-Лу решительно положила свёрток в ее котомку. И обняла девушку, почувствовав ее худые острые лопатки.
- Спасибо Вам, Ниночка, - прошептала она, - Спасибо за весточку от Яна.
- Мне так тяжело, что я принесла Вам такую страшную весть! - воскликнула Нина.
- Ничего, - прерывисто вздохнула Лу-Лу, - Вы ни в чём не виноваты. Я должна была узнать это. Ради Яна. Ради его памяти.

На прощание Лу-Лу написала на листке бумаги свой адрес в Вельске и отдала листок Нине.
- Нина, напишите мне, когда доберетесь до Ленингада, - попросила она, - Обязательно напишите, милая, ладно? Не будем терять связь.
- Хорошо, напишу - кивнула ей Ниночка.

На прощание женщины обнялись ещё раз. Затем девушка взяла свою котомку и посмотрела в глаза Лу-Лу.
Та грустно улыбнулась ей. Нина шагнула за порог. Лу-Лу перекрестила её и закрыла за ней дверь.

С минуту Лу-Лу молча стояла в прихожей. Квартиру окутала тишина. А затем она почувствовала, что сердце опять начинает колотиться где-то в горле. При Ниночке она сдерживалась изо-всех сил. Но больше этого делать не получалось. Войдя в гостиную, Лу-Лу бросилась на маленький диванчик и зарыдала.
Внутри была ужасная тяжесть, которую никак не получалась выплакать. А в сознании пойманной бабочкой бился только один вопрос, который Лу-Лу беззвучно повторяла:
- Как мне теперь со всем этим жить?


Глава 22

РЕШЕНИЕ ЛУ-ЛУ

Сёстры прощались. Лу-Лу уезжала из Тюмени, пробыв там три дня. Маруся провожала её на вокзале.
Лу-Лу держала в руках дорожный саквояж и как-то заметно нервничала. Ещё Маруся заметила, что сестра была какой-то очень бледной, под глазами темнели круги.
- Люсенька, береги себя, - проговорила Маруся, дотронувшись до руки сестры, - Ты говорила, у тебя опять бессонница?
- Да, - Лу-Лу устало вздохнула, - Напилась успокоительного, но заснула сегодня только под утро.
- Может в поезде немного вздремнёшь?
- Посмотрим, - улыбнулась Лу-Лу, - Ты тоже береги себя, Мусенька. И малыша.
Народ постепенно собирался на платформе в ожидании поезда. Вот, мимо них прошла какая-то женщина, нагруженная множеством котомок и, не рассчитав, сильно толкнула Лу-Лу, которая чуть не упала.
- Люся, осторожнее! - воскликнула Маруся, удержав сестру за локоть. Она посмотрела ей в глаза и её испугал какой-то совершенно отрешенный взгляд Лу-Лу.
- Да...ничего, Мусенька, всё нормально, - ответила Лу-Лу, как-будто очнувшись.
- Где ты витаешь? - немного обиженно спросила её Маруся, - В каких облаках?
- Послушай, Муся, - Лу-Лу слегка дотронулась до её руки, - Пообещай мне одну вещь, хорошо?
- Что за вещь, милая? - Маруся внимательно посмотрела её в глаза, - Конечно обещаю.
- Если со мной вдруг что-нибудь случится..., - Лу-Лу на мгновение замолчала, - Я прошу тебя - позаботься о Ванечке. Прости, что прошу об этом, когда у тебя своя жизнь и полно своих забот, но... я не хочу, чтобы он оставался с Мишей.
- Люся! - воскликнула сестра, схватив её за руку, - Что ты такое говоришь, опомнись! Зачем ты гневишь Бога? Я даже слушать про это не хочу. И откуда у тебя только такие мысли?!
Лу-Лу молчала.
- Просто пообещай мне это, - тихо сказала она - Пожалуйста.
- Ну ладно, обещаю. Но ты скажи, что пошутила, Люся. Что это просто дурацкая шутка.
Раздался протяжный гудок подходящего к платформе поезда.
- Ладно, милая. Я пошутила, - Лу-Лу обняла сестру за плечи и весело засмеялась. Своим прежним серебристым смехом.
- Ну слава Богу, - немного раздражённо ответила Маруся, - И никогда не пугай меня так.

Подошёл поезд, и Лу-Лу забралась в вагон. На прощание помахала сестре и улыбнулась, поправив упавшую на глаза прядь темно-рыжих волос.
- Напиши, Люся, - крикнула ей Маруся, когда поезд уже тронулся, - Обязательно напиши, когда приедешь. И береги себя!
- Хорошо, - тихо, одними губами ответила Лу-Лу.

***

- Мамочка! - радостно воскликнул маленький Ванечка, подбежав к вошедшей в гостиную Лу-Лу, - Я так скучал!
- Здравствуй... здравствуй, мой родной, - проговорила Лу-Лу, подхватив ребёнка на руки и целуя его.
- Ты тоже скучала? - спросил ребёнок.
- Конечно, мой милый. Очень, очень скучала.
- Я уже покушал, - сказал Ваня, - А тепель Тоня хочет, чтобы я спать пошёл. А я не хочу.
- Ну, не капризничай. Все хорошие детки днём спят.
- Я хочу гулять, - чистосердечно признался Ванечка и посмотрел на Лу-Лу снизу вверх, - Мам, пойдем гулять?
Ну пожалуйста..

- Здравствуйте, Людмила Степановна, - в гостиную вошла Антонина, вытирая полотенцем руки, испачканные в муке, - Как добрались-то? Все хорошо?
- Да, Тоня, всё нормально. А как вы здесь без меня?
- Ванечка вёл себя хорошо, - улыбнулась Антонина, - Капризничал, правда, немного. Ну уж куда без этого.
- Я не каплизничал,- недовольно произнёс ребёнок.
- Ты и сейчас капризничаешь, - Лу-Лу взяла его за маленькую ручку, - Спать идти не хочешь.
- Ванечка был умницей, - продолжала Антонина, - А вот Михаил Николаевич...
- Что он? - спросила Лу-Лу.
- Да каждый день почти за полночь приходил. Уж не знаю, что он там делает на своей работе, - Антонина вздохнула, - И ещё почти каждый раз приходил нетрезвый.
- Понятно, - как-то равнодушно сказала Лу-Лу.
Антонина посмотрела на неё с удивлением, но ничего не сказала.
- Давайте я Вам с дороги чаю сделаю, - предложила она.
- Спасибо, Тоня, милая, я не хочу чаю. Что-то голова у меня разболелась. Пойду, пройдусь немного по свежему воздуху.
- Вы же только что с дороги, Людмила Степановна - пробурчала Антонина, - Отдохнули бы.
- Пойду погуляю, - весело ответила ей Лу-Лу, накидывая на плечи длинный красивый шарфик.
- Мам, я тоже хочу с тобой! - Ванечка вцепился ей в руку.
- Ну, хорошо, милый, - Лу-Лу наклонилась и поцеловала сына в щёчку, - Пойдём.
- А как же спать? - опешила Антонина.
- Ничего, Тонечка, - Лу-Лу обернулась к ней уже в дверях, - Вернёмся, и он поспит.

Лу-Лу долго гуляла с сыном. Как-будто какая-то невидимая сила мешала ей вернуться обратно, в дом человека, который был её мужем. И которого она теперь не хотела и не могла видеть. Когда она думала о возвращении, её сердце охватывала такая жуткая тоска, от которой Лу-Лу самой становилось страшно.
Проходя по деревянному мосту через канал, Лу-Лу задержалась у перил и посмотрела вниз, слегка перегнувшись, на тёмную воду.
- Ма-ам, что там? - сразу задёргал её за руку ребёнок.
И она снова как-будто очнулась от какого-то сна.
Ванечка кашлянул.
- Ничего, милый. Просто вода. И пойдём уже домой, а то ты опять простудишься.

После прогулки Ванечка сразу же заснул крепким сном. А Лу-Лу с приближением вечера и прихода мужа с работы, чувствовала всё большую тоску.
"Что же мне теперь делать?" - этот вопрос не покидал её сознание с того самого дня, когда она впервые узнала от Ниночки страшную тайну.
И ответа не было.

Антонина оказалась права. Демичев и в этот день пришёл с работы очень поздно, далеко за полночь. Лу-Лу уже легла в постель. Но сон никак не шёл.
И она так и лежала, глядя в темноту.
- Хоть бы он вообще не приходил,- подумала Лу-Лу про мужа.
Но через некоторое время услышала шум открываемой входной двери и шаги Демичева внизу, в прихожей. Некоторое время он был там, видимо на кухне. Потом Лу-Лу услышала его шаги по лестнице и вся сжалась. Михаил открыл дверь и включил свет. Но увидев, что жена лежит в постели, сразу погасил его и включил небольшой ночник в углу.
Лу-Лу незаметно повернулась на бок, лицом к стене и притворилась спящей.
"Боже, дай мне сил" - подумала она.

Михаил разделся и лёг рядом с ней. Она почувствовала слабый запах спиртного и поднимающееся изнутри отвращение. Ничего кроме этого к Михаилу она наверное больше уже не чувствовала.
- Люсенька, вернулась, - Демичев поцеловал её в шею, - Любимая.
Лу-Лу лежала, боясь пошевелиться.
Но Демичев не стал продолжать ничего больше. Он просто слегка обнял ее за талию и почти сразу же уснул. А Лу-Лу не спала пол-ночи, чувствуя боль и неимоверную тяжесть в сердце.

Утром Демичев видимо проспал, потому что вскочил быстро и посмотрел на часы. И выругавшись, начал одеваться. Лу-Лу тоже проснулась, открыла глаза.
Но так и продолжала лежать в постели. Сил, да и желания вставать у нее не было. Она опять закрыла глаза, чтобы не видеть этого человека.
Демичев, уже одевшись, подошёл к ней и поцеловал в губы.
- Я тороплюсь, Люся, - сказал он, - И я так рад, что ты приехала, любимая. Вечером поговорим, я приду сегодня пораньше.
Лу-Лу приоткрыла глаза. Пришлось ответить на поцелуй Демичева. Он улыбнулся ей. Потом опять взглянул на часы и пошёл к двери.

Начавшийся день был для Лу-Лу пыткой. Она всё время задавала себе вопрос, который пришёл к ней ещё в Тюмени. Но ответа на него так и не было. И незаметно приближался вечер, а вместе с ним и возвращение со службы Демичева. При одной мысли о котором её передёргивало. И зная свой характер, она понимала, что не сможет больше жить с этим человеком. Не сможет больше вытерпеть даже если он просто прикоснётся к ней. Наступил какой-то предел. И Лу-Лу вдруг отчётливо и как-то совершенно ясно это поняла. И даже не удивилась. А просто пошла в спальню, открыла большой дорожный чемодан и стала собирать вещи. Затем пошла в детскую и в отдельный саквояж собрала вещи Ванечки.
- Мам, ты куда? - забеспокоился ребёнок, увязавшись за ней, когда она с саквояжем в руках возвращалась в спальню. По пути лихорадочно вспоминая, что ещё нужно не забыть взять. Ведь она уходила из этого дома навсегда.
Ванечка громко заплакал, как-будто что-то почувствовав, и Лу-Лу подхватила его на руки.
- Мы вместе пойдём, Ванечка, - ответила она ребенку.
Ванечка сразу же перестал плакать и улыбнулся. А Лу-Лу села на кровать в спальне, соображая, что ещё необходимо взять из вещей.

Вдруг, совершенно неожиданно, внизу, у входной двери звякнул колокольчик.
- Иду, иду! - раздался голос Антонины, которая из кухни направилась к двери открывать.
"Кто это?" - с тревогой подумала Лу-Лу, - "Для Михаила ещё слишком рано".
И у неё упало сердце, когда она внизу услышала голос Демичева.
- Не успела, - прошептала Лу-Лу.

Она встала, лихорадочно соображая, что ей делать. По лестнице уже слышались шаги Михаила, и через пару минут он вошёл в спальню. Увидел чемодан и саквояж, лежащие на кровати.
- Папа! - воскликнул Ванечка. Но побоялся к нему подходить и остался рядом с Лу-Лу.
- Люся, может объяснишь мне, что это значит? - Демичев кивнул на собранные чемоданы.
Лу-Лу посмотрела на него в упор.
- А это то значит, Миша, что я ухожу, - холодно произнесла она, - Я не буду больше с тобой жить. И Ваня не будет.

Несколько мгновений Демичев молчал. Он сильно растерялся. Лу-Лу, воспользовавшись этим, быстро взяла в одну руку чемодан, накинула на плечо ремень саквояжа. За другую руку взяла ребёнка и быстро направилась к двери. Но Михаил пришёл в себя и перегородил ей дорогу.
- Пропусти нас! - резко сказала Лу-Лу.
- Ну уж нет, - ответил Демичев, - Ты никуда не пойдешь. Тем более с ребенком.
И он с силой схватил Лу-Лу за запястье.
Ванечка заплакал.

- Антонина! - громко крикнул он. Через минуту появилась перепуганная его криком кухарка.
- Что случилось? - пролепетала она.
- Забери ребенка, - приказал Демичев, - Ну, живее... вниз отведи его.
Антонина увела плачущего Ванечку.

- Отпусти меня! - громко сказала Лу-Лу, - Я не буду с тобой жить. Ты меня всё равно не удержишь.
Демичев посмотрел в её потемневшие глаза и удивился. В них не было слёз, а была какая-то страшная решимость.
"Неужели...", - подумал он. И побоялся продолжить эту мысль.
- Я всё знаю! - выкрикнула ему в лицо Лу-Лу, как-будто угадав его мысли - Знаю, как ты поступил с Яном. Неужели ты думаешь, что после всего этого я останусь с тобой? И Ваня не будет жить с таким человеком, как ты.
- Значит.. ты.. всё знаешь, - как-то тихо и отрывисто произнес Демичев.
- Да. И отпусти меня.
Лу-Лу стала вырываться, пытаясь освободить руку. Но Демичев, наоборот, схватил её и за второе запястье, и она выронила чемодан.
- Кто тебе это сказал?
- Не важно. Отпусти меня!
- Нет! - резко крикнул Демичев, - И ты никуда не пойдёшь. Тем более с ребенком, понятно?
Лу-Лу заплакала и стала вырываться, но Демичев с силой толкнул её на кровать. Она упала. Михаил поднял лежавшие на полу чемодан и саквояж с детскими вещами и пошёл к выходу. Обернулся на пороге.
- Значит так, Люся, - произнёс он, - Ты никуда отсюда не пойдешь, я тебя не отпущу. И Ванечка будет жить в этом доме. А тебе сейчас надо немного успокоиться.

Лу-Лу поднялась с кровати. Но Демичев уже успел выйти и она услышала скрежет ключа в замке - он закрыл за собой дверь в спальню.
Лу-Лу подбежала к двери и стала дёргать за ручку.
- Выпусти меня! - закричала она.
В ответ она услышала удаляющиеся вниз по лестнице шаги Демичева.


Глава 23

ЧАЙНЫЕ РОЗЫ

Михаил спустился вниз, стараясь не обращать внимания на крики Лу-Лу. Зашёл на кухню, где были Антонина с Ванечкой. Антонина дала ребёнку стакан тёплого молока и испеченное недавно вкусное сахарное печенье.
Ванечка уже не плакал, а сосредоточенно откусывал печенье, запивая молоком.
Михаил подошёл, погладил ребёнка по голове. Повернулся к выходу.
- Михаил Николаевич, - вдруг окликнула его Антонина, и Демичев обернулся.
- Вы простите меня, что вмешиваюсь, - начала она, - Но ведь Вы мне не чужой, столько лет Вас знаю. Да и Людмила Степановна мне не чужая. Беспокоюсь я.
- А что такое, Тоня? - спросил Михаил.
- Да видела я, как Вы её в спальне закрыли, сердце болит теперь за неё. Она ведь вчера из Тюмени приехала - на ней лица не было. Да и до отъезда ещё, здесь, дома, всё время ходила и успокоительные капли пила. Не оставляли бы Вы Людмилу одну, как бы она чего с собой не сделала.
Антонина с тревогой смотрела на Демичева.
- Глупости, Тоня, - Михаил засунул руки в карманы, - У Люси просто небольшой нервный срыв, но это у многих порой бывает. Ей просто надо успокоится и побыть одной. А ты лучше за Ванечкой пока присмотри.
И он повернулся и вышел из кухни. Антонина укоризненно покачала головой и тяжело вздохнула.

Некоторое время Лу-Лу кричала и дёргала дверь за ручку. Пока не поняла, что это безрезультатно. Сердце опять забилось где-то в горле, не хватало воздуха... Она подошла к окну, попутно подумав, что оно, здесь в спальне, слишком узкое, в него явно не пролезешь. Да и второй этаж, внизу каменная мостовая, разбиться можно.
"А мне это уже всё равно", - с каким-то отчаянием подумала Лу-Лу,- "Не могу я больше терпеть эту жизнь"
- Не могу, - прошептала она.
Отошла от окна, опять вернулась к двери. Мысли путались и наскакивали одна на другую. Она сцепила руки в замок, стараясь хоть немного успокоиться. Села на кровать, провела рукой по бежевого цвета покрывалу с узором.
Рука наткнулась на что-то мягкое - маленький вязаный медвежонок. Игрушка Ванечки, которую она сама ему связала. И которую не успела положить вместе с другими вещами, собирая саквояж. На полу у двери тоже что-то лежало - её легкий газовый шарфик и какая-то маленькая карточка.
Лу-Лу вспомнила, что когда Демичев схватил её за руку, она выронила чемодан. Видимо от удара он приоткрылся или с самого начала был закрыт не очень плотно, и эти вещи просто выпали оттуда.
Лу-Лу подошла к двери, подняла шарфик, бросила на кровать. Взяла в руки карточку. Это была фотография Яна.
Лу-Лу смотрела на нее, по лицу опять потекли слёзы. Она опустилась на пол, держа фотографию в руке. И не выдержала, зарыдала. У неё началась истерика, было никак не остановиться. Лу-Лу с трудом встала с пола, подошла к стоящему в углу трюмо. Открыла самый верхний ящичек. Там последний год она держала флаконы с успокоительными и снотоворными лекарствами. Достала один флакон, довольно большой. Он был уже открыт, потому что ещё до своего отъезда в Тюмень Лу-Лу принимала эти капли. Она отвернула крышечку. Затем достала и второй, новый, ещё не открытый флакон. Глотая слёзы она смотрела на эти, довольно большие склянки из тёмно-коричневого стекла.
Затем, привычным движением достала оттуда же, из ящичка, белую фарфоровую чашку. С другой полки сняла графин с водой и открыла его.
"Пятнадцать капель", - думала она, - "Как всегда - пятнадцать капель. Или можно двадцать, пусть будет побольше. Надо успокоиться, может быть даже поспать. И потом..."
- А что потом? - тихо спросила она себя она. И ее рука резко поставила обратно чашку, в которую она уже собиралась отсчитывать капли.
"А потом опять продолжение этого ада. Он не даст мне развод" - лихорадочно думала Лу-Лу, - А если и даст, то...не разрешит забрать Ванечку. И я для него давно уже вещь, с которой он обращается только так, как ему угодно.
Не хочу больше такой жизни... и не могу. Нет больше сил терпеть всё это"
И вдруг её сознание пронзила какая-то абсолютно ясная мысль. Страшная, но сейчас она несла в себе свободу и покой. Та же самая мысль, которая вчера уже отчётливо коснулась сознания Лу-Лу, когда она, склонившись над перилами моста, вглядывалась в тёмную воду. А какой-то голос как-будто шептал ей: "Ну же, сделай шаг. Один только шаг. И все твои страдания закончатся".
"Пусть всё закончится", - подумала Лу-Лу, - "Пусть. Лучше это, чем опять терпеть эту жизнь и этого человека".
Она быстро отвернула крышки обеих флаконов и вылила их содержимое в чашку. Чашка получилась почти полной.
Лу-Лу поднесла её к губам и, сделав глубокий вдох и уже ни о чём не думая, быстро, в несколько больших глотков выпила всё её содержимое. До самого дна.
Горло сильно обожгло. Лу-Лу закашлялась, прижав руку к груди.
"Только бы не началась рвота" - подумала она, - "Должно хватить этого, там много, почти два полных флакона". Она добрела до кровати и легла на нее, на правый бок, закрыла глаза. Горло продолжало ужасно жечь, а через некоторое время она почувствовала начинающееся легкое удушье и рванула рукой верхние пуговицы на кофточке. Как-будто слегка затошнило, но она приказала себе лежать, не двигаясь.
"Всё, скоро всё закончится", - только эта мысль пульсировала сейчас в её мозгу. Но постепенно и она угасла. И перед тем, как окончательно провалиться в темноту, в сознании Лу-Лу вдруг яркой вспышкой появилась мысль о Ванечке. Вспыхнула, и сразу же исчезла. Лу-Лу потеряла сознание.

Было уже довольно поздно, около одиннадцати часов вечера, когда Демичев открыл дверь спальни и вошёл. В комнате было темно.
"Наверное успокоилась и теперь спит", - подумал он, включая в углу маленький ночник. Комнату осветил слабый свет. Лу-Лу действительно лежала на боку на кровати. Демичев подошел к жене и его испугала какая-то мертвенная бледность её лица. В уголке рта что-то темнело. Внизу, на подушке, тоже было темное пятно. Он пригляделся и увидел, что это кровь.
Михаил почувствовал, что внутри у него всё похолодело.
Он быстро включил верхний свет. И тут почти сразу же заметил выдвинутую дверцу одного из ящичков трюмо. Подбежал туда и увидел два раскрытых пустых флакона и стоявшую рядом чашку со следами буроватой, резко пахнущей жидкости на дне.
- Люся! - крикнул Демичев и подбежал к жене. Схватил ее за руку. Пульс не прощупывался.
Демичев бросился вниз, в гостиную, где был телефон.

Врач, невысокий пожилой мужчина, пришел довольно быстро.
- Скорее, прошу Вас, - крикнул ему Демичев, - Она там, наверху.
Он показал рукой в сторону лестницы и открытой двери спальни.

Врач подошёл к неподвижно лежавшей на кровати женщине.
Взял ее тонкую бледную руку, пытаясь прощупать пульс.
Покачал головой. Достал стетоскоп, пробуя прослушать сердце. Приоткрыл веки Лу-Лу и заглянул в её застывшие глаза.
- Очень Вам сочувствую, - проговорил он, обернувшись к стоявшему на пороге Демичеву, - Но Ваша жена умерла.
Остановка сердца. И я думаю, что уже примерно где-то с пол-часа назад. Примите мои соболезнования.
И положив стетоскоп обратно в свой чемоданчик, он направился к выходу.
- Это похоже на лекарственное отравление, - сказал врач, подходя к Демичеву и посмотрев ему в глаза, - Она что-то принимала?
Михаил стоял, как в тумане.
- Да, - ответил он, наконец осознав заданнный ему вопрос. Подошёл к трюмо и протянул доктору один из стоявших внутри пустых пузырьков, - Последнее время жена принимала много вот этого успокоительного. Её мучила бессонница.
Врач поправил пенсне и сощурился, вглядываясь в этикетку на флаконе.
- Снотоворное на основе бромидов, - проговорил он, - Довольно сильное средство. Что же Вы не уследили за ней? Этими препаратами нельзя злоупотреблять, они весьма токсичны. Я очень Вам соболезную, - ещё раз повторил врач и стал спускаться вниз по лестнице.

***

Демичев думал, что спит. И он хотел проснутся. Но это никак не получалось. Всё это было реальностью, настоящей и страшной. И мрачный дождливый августовский день. День похорон Лу-Лу. И серое, мокнущее под дождём старое кладбище.
И стоящие вокруг гроба люди. И Лу-Лу, которая лежала в нём, бледная и строгая, в своём красивом, вишнёвого цвета бархатном платье. И её темно-рыжие волосы, и неподвижные руки в таких же длинных вишнёвых перчатках, сложенные на груди.
Маруся, приехавшая на похороны сестры вместе со своим мужем Дмитрием, тихо плакала. А Демичев всё смотрел на Лу-Лу. И всё никак не мог поверить, что это в последний раз. Что больше он никогда не услышит голос Лу-Лу, её серебристый смех, никогда больше не обнимет её и не поцелует.

Гроб накрыли крышкой, послышались удары гвоздей.
А через некоторое время - глухие удары комьев земли о крышку. Каждый такой удар, как камень, болью отзывался Демичеву в сердце.
Маруся, вытирая слёзы, положила на могильный холм сестры несколько белых лилий. Михаил тоже положил четыре большие чайные розы. Именно эти цветы так любила Лу-Лу. И он вспомнил, как в самый первый раз подарил ей розы у выхода из кабаре. Как удивлённо она тогда взглянула на него своими большими зелёными глазами.
А он заметил над её верхней губой большую красивую родинку.

"Это я убил её", - вдруг совершенно чётко подумал Михаил, - Только я один виноват. Я убил Люсю..."
Дождь полился сильнее. Немного постояв у могилы, люди быстро пошли к выходу из кладбища. Демичев специально немного отстал и шёл теперь позади всех. Он не хотел, чтобы все видели, как он плачет.


Глава 24

КОМА

- Миша, Вы уже решили что-нибудь насчёт Ванечки?
Демичев молчал. Маруся подошла к нему ближе и повторила свой вопрос. Михаил поднял голову, посмотрел на неё, в очередной раз отметив, как она похожа на Лу-Лу. Только черты лица более острые, на подбородке ямочка, а глаза были не такими большими и выразительными, как у сестры. И были они карие, а не зелёные. Но внешнее сходство Маруси со старшей сестрой всё равно доставляло Демичеву очередную порцию боли.
- Миша, Вы меня слышите? - спросила Маруся.
-Да-да, - Демичев встал из-за стола и подошёл к шкафчику. Открыл его и достал графин с водкой. Налил себе рюмочку и залпом, не закусывая, выпил.
Маруся слегка поморщилась.
- А что мне решать насчёт Ванечки, - в свою очередь спросил её Демичев, - Мой сын останется здесь, со мной.
- Я понимаю, - ответила Маруся, - Но...
Она на мгновение замолчала.
- Я хочу предложить Вам, Михаил. Мне и Дмитрию это будет совсем не в тягость, мы очень любим Ванечку. И мы можем взять его к себе на какое-то время.
Ведь Вы целыми днями работаете, а маленькому ребёнку нужно уделять много времени.
- Ничего страшного, - ответил Демичев, - Я возьму ему няню. Да и Антонина всегда поможет, если что..
- Я понимаю. Няня это хорошо. Антонина - тоже, но..., - Маруся как-то замялась, подбирая нужные слова, - Но дело даже не только в этом.
- А в чём? - грубо спросил её Демичев. И по взгляду Маруси, который она бросила на графин с водкой, он сразу всё понял.
- Вы считаете, что Ванечке будет плохо со мной?
Ну да... я выпиваю немного, - Демичев сел за стол, - И что?

"Если это назвать немного", - подумала Маруся и тяжело вздохнула. Последние три дня после похорон Лу-Лу Михаил постоянно был нетрезвым.
Маруся села на диванчик в гостиной и вытерла уголоком платка набежавшие на глаза слёзы.
- Я только предложила, Михаил, - проговорила она, - Мы не собираемся отнимать у Вас сына. Но подумайте сами... ведь для него это будет лучше, по крайней мере сейчас, первое время. Да и для Вас так будет спокойнее, - добавила она.
Демичев молчал, глядя на чёрную и гладкую поверхность стола. А в голове до сих пор не укладывалась мысль, что его любимой женщины больше нет.
"Да, её нет. Нет", - подумал он, - "И это - только моя вина."
Он налил себе ещё одну рюмку.

- Михаил, так что же?
Маруся подошла к столу и смотрела на него, сверху вниз. И как показалось Демичеву, с каким-то лёгким презрением.
"Тоже наверняка винит меня в смерти сестры", - подумал он, - "Хотя, что уж там... ведь это - правда".
- Ладно... хорошо, - каким-то глухим голосом сказал он, - Я согласен. Пусть Ваня поживёт пока у вас. Но только временно. Может быть, пол-года, пока я тут со своими делами разберусь. Хотя... я вообще не знаю, как мне теперь жить.. без Люси.

Маруся молча смотрела на него.
- Когда вы с Дмитрием уезжаете? - спросил Демичев.
- Завтра вечером. До этого времени тогда нужно собрать вещи Ванечки, - ответила Маруся.
- Я попрошу Антонину, - Демичев тяжело поднялся из-за стола.
- Не беспокойте Антонину, я и сама могу их собрать, - проговорила Маруся
- И вот ещё что, - продолжила она, - Михаил, я хотела попросить Вас. Можно мне посмотреть Люсины вещи? Я хочу взять что-нибудь на память о ней.
Демичев молча кивнул.

Маруся разбирала вещи Лу-Лу, с трудом сдерживая слёзы. А потом она уже перестала их сдерживать. Всё равно, в комнате она была одна, и её никто не видел. Вещей у Лу-Лу было не так много. И на память о сестре Маруся взяла только её сценическое серебристое платье, в котором она пела, когда ещё выступала в кабаре. Нитку её розового жемчуга. Свои письма, которые писала сестре из Тюмени. И альбом, где было много фотографий Лу-Лу.. ещё с Солганским. И на которых Лу-Лу улыбалась и была такой счастливой. И была совсем другая, счастливая жизнь. Маруся с грустью смотрела на эти фотографии, а из головы у неё никак не выходила сцена их прощания, когда Лу-Лу уезжала из Тюмени. И когда Маруся видела сестру в последний раз.
"Боже...неужели она сделала это сама?" - думала Маруся. Эта мысль не давала ей покоя. Когда она с мужем приехала в Вельск, после получения телеграммы о страшном известии, Демичев сказал им, что Лу-Лу случайно выпила слишком много снотворного. И сердце, которое у нее и так было слабоватым, не выдержало. И Маруся, заглушив в себе нехорошие сомнения, поверила в это. Потому что ей хотелось в это верить. Правда получения разрешения на отпевание Лу-Лу её муж Дмитрий добился с огромным трудом. И только в одной маленькой церквушке на самой окраине Вельска. Советская власть не очень-то жаловала подобные вещи. Считалось, что Бога нет.
- Бога нет, - прошептала Маруся, глядя на фотографию, где Лу-Лу была вместе с Солганским, - Они говорят так. Но ты ведь не могла сделать это, Люсенька, правда? Ты же верила в Бога. А это...такой жуткий грех. И как же ты могла оставить Ванечку? Как?
Маруся вытерла платком слёзы, отложила альбом в сторону. Встала и прошлась по комнате, стараясь привести мысли в порядок. Немного успокоившись, она продолжила разбирать вещи сестры. Подошла к большому старинному комоду. Два верхних ящичка открывались свободно. А вот нижний был закрыт на ключ. Маруся огляделась по сторонам, но ключа нигде не было.
- Интересно, что там? - подумала она.

Ключ нашёлся через некоторое время и совершенно неожиданно, когда Маруся подошла к небольшой книжной полочке и взяла оттуда Библию. Она хорошо помнила её. Эту книгу, в красивом тисненом золотом кожаном переплете Лу-Лу получила в подарок ещё от их мамы в день своего семнадцатилетия. Взяв книгу, Маруся вдруг заметила, как за ней, на деревянной поверхности полки что-то блеснуло. Она протянула руку и вытащила маленький ключик. И сразу догадалась, что он именно от того нижнего ящика комода, который был заперт. Ключ действительно подошёл. В ящике оказалась только одна, довольно толстая тетрадь в синей обложке. Маруся открыла её и узнала почерк сестры. Бегло пробежала взглядом по её записям.
- Люсин дневник, - прошептала она. И торопливо открыла тетрадку на последней странице. Дневник заканчивался короткой и довольно странной записью.

"11-е августа 1926 года.
Тюмень.

Вчера я узнала страшную вещь. До сих пор не могу всё это до конца осознать.
Ян так и не смог простить его... И я...не могу.
Слишком больно."

***

Слишком больно.

Это были последние слова, которые Глеб Демичев прочитал в дневнике Людмилы Солганской. Больше записей не было. Он закрыл прочитанный дневник и с каким-то тягостным чувством подошёл к окну. Уже давно стемнело, за окном опять падал снег. На белеющих внизу сугробах лежали длинные тени.
"Значит, она тоже всё это узнала", - подумал Глеб, - "Он - это же Михаил Демичев. Получается, ей кто-то сказал или она сама каким-то образом всё это выяснила. Теперь точно не узнаешь. И по этой записи совершенно очевидно, что это было не случайное отравление, а самоубийство".
И от осознания этого Глебу почему-то стало совсем плохо.
Да и нервы последнее время у него были совсем взвинчены. Завтра, днём, матери должны были делать операцию. И Глеб всё время вспоминал слова, которые ему сказал врач - что шансов на удачный исход очень и очень мало.

На следующий день у него был выходной. А вечером надо было позвонить в больницу, узнать, как прошла операция. Глеб очень нервничал, но бездействовать было ещё хуже - тогда в голову лезли самые страшные и тяжёлые мысли. Поэтому с утра он решил съездить в Гатчину, отдать Надежде Викторовне дневник Лу-Лу Солганской. И кроме этого у Глеба появились к ней ещё пара вопросов.

- Спасибо Вам огромное, - сказал Глеб, отдавая Надежде Викторовне тетрадь с полинявшей синей обложкой, - Вчера я всё дочитал, а сегодня вот сразу решил к Вам завезти. Хорошо, что Вы оказались дома.
Он снова сидел у неё на кухне, а внизу важно расхаживал белый пушистый кот и тёрся об его ноги.
- А он Вас признал, - улыбнулась Надежда Викторовна, - Обычно Снежок чужих не особо жалует. А к Вам..смотрите как проникся, даже мурчит.
Глеб улыбнулся в ответ, нагнулся и погладил кота за ухом.
- Давайте я Вам чашечку кофе сварю?, - предложила Надежда Викторовна, беря из его рук дневник Лу-Лу.
- Хорошо, - согласился Глеб.
- А Вы очень быстро читаете, Глеб - проговорила женщина, - И как, удалось Вам всё разобрать? Некоторые места там прочесть совсем невозможно.
- Мне просто нужно было многое узнать, - Глеб вздохнул, - Да, я прочитал всё.
И подумал, что лучше бы он всего этого и не узнавал.
"Да, так, наверное, было бы лучше... Но вот честнее ли?" - спросил он сам себя.

Надежда Викторовна поставила перед ним чашечку с ароматным кофе и достала блюдце с печеньем. Себе тоже налила чашечку и села напротив Глеба за стол.
Глеб сделал глоток кофе.
- Очень вкусный, спасибо, - поблагодарил он.
- На здоровье, - женщина улыбнулась, - и берите печенье.
- Спасибо. Надежда Викторовна. У меня к Вам один вопрос, - Глеб посмотрел ей в глаза, - А как сложилась судьба сына Людмилы Солганской? Из дневника я узнал, что у неё был сын Иван.
- Бабушка рассказывала мне о нём немного, - Надежда Викторовна вздохнула, - Она ведь воспитывала его вместе со своими детьми. После смерти Людмилы она забрала Ивана к себе, ему было пять лет. Очень любила его. Хороший был мальчик. Но погиб, к сожалению, очень рано - в 43-ем году, на фронте. Ему было двадцать два года.
- Очень жаль, - проговорил Глеб, - Действительно, так рано погиб.
- И после смерти Людмилы он всё время жил в семье Вашей бабушки?
- Да. Ведь У Михаила Демичева потом появилась другая семья, он женился второй раз. Но бабушке было совсем не в тягость воспитывать сына Людмилы. Она любила его, как своего ребёнка.
- Понятно, - проговорил Глеб. Подумал про вторую семью Михаила Демичева. И вспомнил фотографию, которую видел дома, в их семейном альбоме, где Демичев был со своей женой Ольгой. А она держала на коленях маленького ребёнка - его дедушку, Владимира Демичева.

- Ладно, Надежда Викторовна, спасибо большое за кофе, - Глеб поднялся из-за стола, - Всё было очень вкусно. Мне пора.
- Торопитесь, Глеб? А то я обедом могла бы Вас покормить, - Надежда Викторовна улыбнулась, - С тех пор, как дочка уехала, а муж умер, мне одной здесь грустновато. Я всегда рада гостям, тем более таким, как Вы. Хорошо, когда человек хочет узнать что-то про свои семейные корни.
- Спасибо за добрые слова, - Глеб улыбнулся. И уже почти ступил за порог, когда Надежда Викторовна вдруг спросила.
- Простите, Глеб... но у Вас сегодня такой потерянный вид. Что-то случилось?
Глеб обернулся.
- Да. Маме сегодня делают серьёзную операцию. Я очень волнуюсь.
- Серьёзную?
- Онкология. Опухоль мозга.
- Простите, Глеб, - Надежда Викторовна с сочувствием посмотрела на него.
Возникла пауза.
- Но Вы только не теряйте надежду. Всё должно быть хорошо, - проговорила она.
- Спасибо Вам, Надежда Викторовна. Стараюсь надеяться.
Глеб кивнул ей, ещё раз поблагодарил и вышел из дома.

***

До отделения нейрохирургии Глеб дозвонился почти сразу.
- Алло, - в трубке послышался женский голос.
Глеб спросил, как прошла операция, назвав фамилию и имя матери.
- Минуточку, - ответили ему. На том конце провода произошла какая-то заминка. И Глеб почувствовал внутри уже знакомый липкий страх. Больше всего он боялся услышать эти два коротких слова: "Она умерла".
- Вы родственник? - спросила его женщина, - Кто Вы ей?
- Сын, - ответил Глеб.
Сердце учащённо билось в груди.
- Состояние Натальи Демичевой критичное, - ответили ему. Сейчас уже поздно, и хирург, оперировавший её, уже ушёл. Перезвоните завтра с утра или можете придти на отделение поговорить с ним. Пропуск Вам выпишут внизу, на проходной.
- Состояние критичное? - переспросил Глеб, - Что с ней?
- К сожалению, у неё коматозное состояние, - услышал он ответ.
И в трубке раздались короткие гудки.


Глава 25

ОЛЬГА

В июле 1927-го года Михаил Демичев переехал жить в Ленинград. С работой удалось договориться заранее, его взяли преподавать юриспруденцию в один из ленинградских институтов. Там же, от института, выделялось и жильё.
Антонина осталась в Вельске, и Михаил поехал один. Конечно, он понимал, что больше всего всё это было похоже на бегство от своей прошлой жизни. Бегство из этого города, с которым было столько всего связано.
Из этого дома, в котором слишком многое напоминало ему о Лу-Лу. И в котором она умерла. Бегство от самого себя.
Перед своим отъездом в Ленинград Демичев побывал в Тюмени, хотел забрать сына. Маруся не сопротивлялась его решению, хотя было видно, что она очень привязалась к Ванечке. В январе у неё родился сын, Виктор. Но у Маруси хватало времени и любви для двоих детей - и для своего ребёнка и для племянника.
- Михаил, я надеюсь, Ванечке будет с Вами хорошо, - грустно сказала Маруся, когда Демичев изъявил ей своё желание забрать ребёнка.
- Конечно, - ответил ей Михаил, - О своём сыне я смогу позаботиться.

В день их отъезда Маруся последний раз покормила Ванечку обедом, собрала его и вывела в прихожую, где уже ждал Михаил.
- Ну, Ваня, пойдём, - Демичев взял его за руку и повёл к дверям.
Ванечка обернулся в сторону Маруси, и Михаил с силой потянул его за собой.
- Напишите, когда доберётесь до Ленинграда, Михаил, - сказала ему Маруся.
- Обязательно, - ответил Демичев, - Спасибо Вам за всё, Муся.
Ну же, Ваня, пойдём, - слегка раздражённо сказал он ребёнку, - А то мы так с тобой на поезд опоздаем.

Но уже почти у самой двери Ванечка вдруг вырвался от него, подбежал к Марусе и обняв её, заплакал.
- Я не хочу уезжать! - крикнул он.
Демичев опешил, не ожидая такой реакции.
Он сделал шаг к ребёнку, но Ванечка вцепился в Марусину руку, продолжая плакать.
- Не хочу уезжать, - повторил он.
- Михаил, может быть..., - тихо начала Маруся.
Демичев хотел уже дать упрямому ребёнку подзатыльник и оторвать его от Маруси. Но в сознании вдруг отчётливо и ярко нарисовалась картина, которую он всё время так старался забыть.
Тот последний день Лу-Лу, когда она хотела уйти из его дома вместе с сыном. И её глаза... Точно такое же выражение глаз было сейчас у Ванечки.
- Ладно, - тихо сказал Михаил, - Не надо плакать, Ванечка. Я уезжаю один.
И он повернулся в сторону двери.
- Миша! - окликнула его Маруся, - Ваня очень привязался ко мне и Дмитрию. И здесь ему хорошо. Действительно хорошо. Да и Вам пока самому надо обустроиться в Ленинграде, с ребёнком это будет намного сложнее.
- Обустроиться... да, - повторил Демичев, - Я же сказал - ладно.
Пусть живёт у вас.

Маруся обняла Ванечку и поцеловала.
- В ближайший месяц перешлю Вам денег на его содержание, - проговорил Михаил.
- Нет, не надо, - начала Маруся, - Дмитрий сам...
- Деньги я вышлю в ближайшее время, - резко сказал Демичев и взяв чемодан, не оборачиваясь, пошёл к выходу.

***

Ольга Даниленко была симпатичной студенткой двадцати двух лет. У неё были большие серые глаза, красивые тёмные брови и длинная русая коса, почти до пояса. Ещё у неё был спокойный и рассудительный характер, она всё делала правильно и аккуратно. И училась хорошо. В один из учебных дней Ольга как-то осталась после лекции и подошла к Михаилу задать пару вопросов по учёбе. Она протянула ему тетрадь с конспектом. Демичев открыл её, и оттуда выпала какая-то записка. Нагнувшись, он поднял её с пола и прочитал. Ольга опустила голову и покраснела.
- Извините, Михаил Николаевич, - проговорила она, - Сказать я стеснялась, поэтому решила написать. Это для Вас.
Демичев поднял на неё удивлённые глаза.
- Оля, - сказал он, - Вы же всё понимаете... Вы студентка, я преподаватель.. и..
- Да, конечно, - сказала Ольга, - Но.. там же просто приглашение. Я Вас в театр приглашаю, в субботу. Мама заболела, и тогда билет пропадёт. А спектакль очень хороший.
- Наверное дело не только в болезни мамы? - спросил Демичев после небольшой паузы, - Вы ведь можете и с подругой сходить. Или у Вас нет подруг?
- Есть, - тихо сказала Ольга и опустила глаза, - Но.. я хотела бы с Вами. Простите, Михаил Николаевич, если Вас это обидело.
- Да нет, Оля. Совсем не обидело, - Демичев кашлянул, - Ладно, я согласен. Сходим с Вами в театр. Но, Оля...только один раз и ничего большего. Договорились?
- Да, конечно - согласилась Ольга, - Спасибо Вам!

В антракте Ольга сидела перед Демичевым в театральном буфете и аккуратно ела мороженое маленькой посеребренной ложечкой.
- Интересный спектакль, правда, Михаил Николаевич? - спросила она. - И актёры так хорошо играют.
- Да, - согласился Демичев. И заметил, что она довольно красивая. И каждый раз, когда он смотрел на неё в упор, Ольга опускала глаза и делала вид, что очень заинтересована тающим мороженым в фарфоровой вазочке.
- Да, Оля, - повторил Демичев, - Спектакль хороший. И спасибо, что Вы меня пригласили. Я уже сто лет нигде не был.
Ольга с удивлением на него посмотрела.
- Вы никуда не выбираетесь, Михаил Николаевич? - удивилась она, - Даже вместе с женой?
- У меня нет жены, - сухо бросил ей Демичев, - Она умерла.. два года назад.
- Простите, - тихо сказала Ольга, - я не знала.
- Да ничего, Оля. Не извиняйтесь.
Прозвенел звонок, извещающий о начале второй части спектакля.
- Ну, пойдемте, - Демичев протянул Ольге руку, помогая встать из-за столика.

После этого похода в театр Демичев периодически думал об Ольге. Что она очень хорошенькая. И что из неё, наверное, получилась бы хорошая жена и мать. Может быть...
"Может быть" - думал Демичев, - "И видно, что я ей далеко не безразличен. Но разница в возрасте.. почти семнадцать лет. Хотя, и в этом, наверное, нет ничего страшного"
Ольге оставался последний год учёбы. Больше они вместе никуда не ходили, но Демичев замечал, как она иногда на него смотрит. Всё было очевидно.
И, когда девушка закончила институт, в 1929-ом году, Михаил сделал ей предложение. Ольга согласилась, и вскоре, в его одинокой комнате появилась молодая жена.
А вместе с ней надежда на то, что начнётся другая, новая жизнь. И наконец-то уйдет та страшная память и тоска, которая мучила Демичева почти постоянно.
Но с женитьбой почти ничего не изменилось. Только то, что Демичев стал меньше пить, Ольга не позволяла. Жену он не любил, но она ему нравилась своим спокойным характером. Кроме того, женщиной она была неглупой, симпатичной и хозяйственной. И она любила его.
Про Лу-Лу Демичев ничего ей не рассказывал, и неглупая Ольга сразу поняла, что это запретная тема. Больше вопросов она не задавала. Правда как-то, придя с работы, Демичев увидел, что жена сидит за столом и держит в руках какие-то письма. Увидев Михаила, она быстро отложила их в сторону. Это были письма Лу-Лу, которые она писала ещё из Тюмени.
- Миша, прости, я убиралась и нашла их случайно, - сказала Ольга.
- Ну и хорошо, - сказал Михаил, забирая у неё письма.
Вечером того же дня он их сжёг, как поступил в своё время с письмами Солганского. "Пора покончить с прошлым", - думал Демичев. Также он сжёг и почти все фотографии Лу-Лу. Он не хотел, чтобы Ольга их лишний раз видела. Не смог он уничтожить только одну фотографию. С дарственной надписью. На которой Лу-Лу кокетливо улыбалась, а на ее плечах было накинуто светлое меховое манто. Он засунул эту карточку в одну из своих книг и поставил в шкаф, на самую верхнюю полку.

Ольга знала, что у Михаила был сын от первой жены. И она предложила забрать мальчика к ним.
- Послушай, Миша, - сказала она, - Может быть возьмём Ваню к себе? Всё-таки плохо, что мальчик растёт без отца.
- Нет, Оля, - ответил Демичев, - Я уже думал об этом, - Маруся пишет, что Ванечке там хорошо. И я каждый месяц отсылаю им деньги на ребёнка.
- Но дело ведь не только в деньгах, - удивилась Ольга.
- Всё, Оля, вопрос закрыт, - отрезал Демичев.
И Ольга поняла, что разговор о ребёнке - ещё одна закрытая для неё тема. Такая же, как упоминание первой жены Демичева, Людмилы Солганской.

В 1932-ом году у Ольги родился сын Владимир. На какое-то время это отвлекло Демичева, на сердце стало более радостно и как-то не так тоскливо. Но постепенно тоска опять вернулась. И та змейка, которая однажды заползла к нему в сердце, давно уже не спала, а жалила его теперь постоянно. И заглушить это не смогла ни новая семья, ни второй ребенок, ни другой город и смена обстановки. "От себя не убежишь", - думал Демичев, - "И это страшнее всего".

И несколько раз ему снился сон. После которого он несколько мгновений лежал совершенно счастливый, прежде чем понимал, что всё это ему только приснилось.
В этом сне он прощался с Яном Солганским, который приехал к нему накануне. Был ранний зимний вечер, но уже стемнело. И Ян уходил от него, обняв в дверях на прощание.
И Демичев прощался с ним, желая удачно добраться до своих. И почему-то на этом месте он всегда просыпался.

А потом, через несколько мгновений, Михаил понимал, что всё это - только сон. Что он так и не дал Солганскому свободно уйти. Что Ян давно расстрелян. И Лу-Лу уже нет в живых. И от осознания этого его сердце заполняла такая жуткая тоска, что он уже не мог уснуть. Тогда он тихо вставал, чтобы не разбудить Ольгу, шёл на их маленькую кухню и курил там сигарету за сигаретой. Иногда до самого утра.


Глава 26

ПРОЩЕНИЕ

- Я могу подойти к ней поближе? - спросил Глеб.
Он стоял на пороге палаты нейрохирургического отделения, в которой лежала Наталья Демичева.
- Подойдите, - равнодушно пожала плечами медсестра после небольшой паузы, - Но она всё равно Вас не видит и не слышит. Она без сознания, понимаете?
- Я понимаю, - ответил Глеб, - Я только что говорил с врачом, делавшим операцию. Можно я просто побуду рядом с ней?
- Хорошо, - согласилась сестра, - Но только недолго.
Глеб кивнул и подошёл к кровати, на которой лежала мать. Его поразило, какая она худенькая и бледная. И если бы не игла капельницы, прикреплённая к её руке и не аппарат искусственного дыхания, находившийся рядом, можно было бы подумать, что она уже умерла. Глеб тяжело опустился на стул рядом с кроватью. Из головы не выходили слова врача, которые он услышал буквально несколько минут назад. Да, они сделали всё, что могли, метастазы из мозговой ткани полностью удалены, но вследствие нарушения кровообращения произошла кома. Организм очень ослаблен, шансов практически нет.
- Если она выкарабкается, это будет чудом, - честно сказал ему врач, - Так что держитесь. Мы не боги, к сожалению. Сделали всё, что могли.
Глеб вытер выступившие на глазах слёзы, и взгляд его упал на тумбочку около кровати. Там стояла маленькая иконка. Глеб узнал её, это был тот самый образок Казанской Божией матери, который он купил в маленькой часовне в посёлке Киреевка. Глеб взял его в руки и смотрел на него несколько мгновений. Потом поставил обратно на тумбочку и слегка дотронулся до руки матери, лежавшей поверх одеяла. Рука показалась ему ледяной.
- Мама, - прошептал он. К горлу подкатывал комок..
- Молодой человек, - услышал он рядом резкий голос медсестры, - Вам пора.
- Да-да, ухожу, - Глеб поднялся и пошёл к выходу. На пороге он обернулся и ещё раз посмотрел на мать, неподвижно лежавшую на кровати.

Глеб вышел за ворота больницы. Его сознание как-будто придавила огромная каменная плита, мысли были тяжелыми и неподъемными. А скоро осталась только одна мысль: "Вот и всё", - думал Глеб, - "Я сам говорил ей, что всё будет хорошо... оказалось, обычная ложь. Говорил, когда сам до конца в это не верил."
- Мама... мамочка, - прошептал он.

Глеб машинально сел в свою машину и поехал в сторону дома. В груди как-будто образовалась какая-то огромная дыра. И теперь ему казалось, что в нее задувает холодный февральский ветер. Даже боли уже не было. Один холод и пустота. И вдруг он вспомнил про образок Казанской Богородицы, который видел у матери в палате. И через некоторое время он вдруг, совершенно неожиданно для себя, заметил, что едет совсем не в сторону дома, а по шоссе ведущему в пригородную зону.

***

Когда Глеб остановил машину и вылез из неё, неожиданно начался сильный снегопад. Он поднял голову и посмотрел вверх. Снег падал крупными пушистыми хлопьями, а небо казалось каким-то низким и совсем белым. Глеб поднял воротник, засунул руки в карманы и пошёл в сторону стоявшей невдалеке уже знакомой ему часовни. Но внутрь заходить не стал. Обогнув часовню, он прошёл немного в сторону. Мемориальные плиты были полностью запорошены снегом. Глеб подошёл к ним с каким-то странным чувством. С чувством нарастающей внутри тревоги. Как-будто что-то должно было случиться. Что? Он сам этого не знал, но напряжение внутри всё росло и росло. Он подошёл к той плите, на которой была уже знакомая ему фамилия. Снял перчатку и рукой расчистил холодный снег. И как только его пальцы дотронулись до тёмно-серого гранита, по ним как-будто пробежал какой-то ток. У Глеба на мгновение потемнело в глазах, он глубоко вдохнул холодный морозный воздух. Опустил голову вниз. И вдруг, вместо ровной, запорошенной снегом поверхности у подножия плиты, увидел глубокий ров. Это видение было настолько реальным, что Глеб даже сделал шаг назад, чтобы не оступиться. Но он всё-таки успел увидеть то, что было там, внизу... тела убитых людей... их открытые, неподвижные глаза. И кровь...кровь... сплошные красно-бурые пятна на белом снегу. Глеб перевёл взгляд на небо. Оно, казалось, опустилось ещё ниже и тяжело нависло над ним.
"На колени!" - вдруг раздался отрывистый жёсткий приказ, прозвучавший где-то внутри него. И Глеб опустился на колени, одной рукой уперевшись в мерзлый наст внизу, у подножия плиты. А другой рукой опять дотронулся до темно-серого гранита.
Он стоял так перед этой плитой. И считал глухие удары собственного сердца. Один, два, три, четыре, пять, ... пятнадцать,... двадцать...
Из глаз вдруг полились слёзы. И Глеб прижался щекой к холодной поверхности гранита.

- Прости его, Ян, - прошептал он, - Прости, если сможешь.. Прости его. И...меня.

Глеб не знал, сколько времени простоял так, на коленях около этой плиты. Может быть, несколько минут, а может быть, целую вечность. Но когда он открыл глаза и посмотрел на небо, снег уже не падал. А небо было уже не низким и белым. Среди облаков появился небольшой синий просвет, который всё расширялся и расширялся... почти совсем, как бывает ранней весной. И из него вдруг выглянуло яркое солнце.

Из Киреевки в свою пустую квартиру Глеб вернулся ужасно уставшим, даже не столько физически, сколько душевно. Правда он вдруг почувствовал, что появившаяся внутри чёрная бездонная дыра, которая затягивала его, а вместе с ним и весь окружающий мир, как-будто стала немного меньше. Как-будто её края немного стянулись, как стягиваются края раны, которая начинает чуть-чуть заживать. А в голове не было ни единой мысли, кроме того, чтобы скорее прилечь. Глеб добрался до дивана, лёг и сразу заснул.
Разбудил его телефонный звонок. Он открыл глаза, с трудом приподнялся, посмотрел на часы. Было почти девять вечера. Он проспал почти пять часов.
Глеб прошёл к телефонному аппарату в коридоре и снял трубку.
- Алло, привет! - услышал он голос Лизы.
- Привет, Лиз, - ответил Глеб.
- У тебя голос такой сонный. Я тебя разбудила? - спросила девушка.
- Да, поспал немного, - ответил он, подумав, что проспал почти весь день.
- Ясно, - как-то тихо ответила Лиза и замолчала.
Возникла пауза.
- Лиз, - сказал Глеб, - Ты наверное опять что-то выяснила насчёт этой истории, о которой мы говорили. Если так, то... в общем, я всё уже узнал, что меня интересовало, - грустно подытожил он, - Больше ничего там узнавать не надо. И спасибо тебе большое за всё, что ты для меня делала, копала архивы и прочее.
- Да нет, Глеб, - вдруг сказала Лиза, - Я совсем не из-за этого звоню.
Она опять замолчала, и Глеб услышал в трубке её дыхание.
- Я просто... просто хотела узнать, как твоя мама? Ты говорил, что у нее опять осложнения со здоровьем, операция.
- Да, - ответил Глеб, - Помню, что говорил. С мамой не очень...
После операции она в коме, уже третий день.
- Господи, Глеб, - прошептала Лиза, - Очень тебе сочувствую.
- Завтра собираюсь к ней, - ответил Глеб, - Но надежды почти нет.
И спасибо, что беспокоишься, Лиз.
- Знаешь, Глеб, хочу спросить, - начала девушка, - Можно я завтра пойду в больницу к твоей маме вместе с тобой?

***

- Явное улучшение, молодой человек, причём внезапное. И динамика пока стабильно положительная, - врач внимательно посмотрел на Глеба и, встав из-за стола, похлопал его по плечу, - В общем, вчера вечером Ваша мама пришла в сознание.
Глеб вдруг почувствовал, что края бездонной раны, которая была где-то внутри, начинают затягиваться. И уже не было ощущения такой пустоты и пронзительного холода, сердце радостно забилось.
- Ей лучше? - спросил он, как-будто до конца не поверив в слова врача.
- Да, я же Вам сказал. И всё даже гораздо лучше, чем мы прогнозировали.

Края раны стянулись совсем. И Глеб почувствовал внутри удары своего, ставшего живым сердца. И чёрная бездонная дыра постепенно заполнилась чем-то другим, тёплым и светлым.
- А можно мне... можно нам, к ней зайти? - спросил Глеб.
- Можно, - врач опять внимательно посмотрел на него, - Но только недолго. Ей нужен покой и совсем не надо волноваться.
- Спасибо Вам, - ответил Глеб, выходя из кабинета.
В коридоре его ждала Лиза.

Девушка поставила на тумбочку около кровати полиэтиленовый пакет с соком и фруктами.
- Это Вам, Наталья Алексеевна.
- Спасибо, Лизонька, - тихо поблагодарила ее женщина.
Ей действительно было гораздо лучше. Глеб сидел рядом, держа мать за руку. Лиза тоже села рядом с ними на стул.
- Мам, - сказал Глеб, - Вот видишь, я же говорил тебе, что всё будет хорошо.
- Да-да, Глебушка, - тихо ответила она, слабо улыбнулась и вытерла рукой слезы.
- Тогда почему ты плачешь?
- Сама не знаю, Глебушка. От радости наверное, - улыбнулась она, - И я так рада видеть тебя, Лиза. А то последнее время совсем ты про нас забыла.
Лиза улыбнулась ей в ответ и поправила упавшую на глаза прядь тёмно-рыжих волос.

- Сессия была, - ответила она, А Вы кушайте фрукты, Наталья Алексеевна. И сок попейте обязательно. Он гранатовый, Вам он сейчас очень полезен - гемоглобин повышает. Сегодня же попейте его, хорошо?
- Хорошо, милая, хорошо. Спасибо тебе, - проговорила мать Глеба.

Глеб и Лиза были в палате не очень долго. После операции Наталье Демичевой требовался покой. Обещав придти завтра, Глеб поцеловал мать на прощание и пошел к выходу. Лиза улыбнулась ей и ещё раз напомнила про полезный гранатовый сок.

- Лиз, спасибо тебе, - поблагодарил Глеб девушку. Она сидела в его машине.
- Отвезти тебя домой? - спросил он.
- Да... домой - как-то машинально повторила Лиза, глядя в окно. Затем обернулась и посмотрела ему в глаза. И Глеб подумал, какие у неё красивые глаза, светло-ореховые. И как он по ней соскучился.
- Глеб, поехали к тебе, - вдруг сказала Лиза.
Сначала Глеб даже не поверил в то, что услышал. А потом его сердце захлестнула волна...море волн... целое цунами чего-то светлого и теплого. Он не удержался и обнял девушку, а она прижалась к нему и поцеловала в губы. Нежно-нежно, как она всегда это делала.
- И прости меня, Глеб, - прошептала она, - Прости пожалуйста. Я была такой дурой, как-будто была в каком-то сне последние месяцы. Сама не знала, что мне надо. А вчера поняла, что я не могу без тебя. И я так по тебе соскучилась. Поехали к тебе домой.


ЭПИЛОГ

Было раннее утро субботы. Глеб проснулся несколько минут назад и лежал, глядя на Лизу. Ему даже не верилась, что она здесь, рядом с ним. Он тихо дотронулчя до ее лица, как-будто не веря в ее реальность и проверяя, не исчезнет ли девушка. Лиза улыбнулась, убрала рукой с глаз волнистую тёмно-рыжую чёлку и посмотрела на него.
- Доброе утро, милая, - прошептал Глеб. В ответ Лиза обняла его и поцеловала.
- Я проснулась ещё раньше тебя, - улыбнулась она.
- Правда?
- Да, - её голос вдруг посерьёзнел, - Знаешь, Глеб, мне приснился такой странный сон.
Она слегка приподнялась на локте и внимательно посмотрела ему в глаза.
- Расскажи, - попросил Глеб.
Лиза начала рассказывать.

Было квадратное помещение без окон. Бетонный пол. Такие же отсыревшие стены, с потолка что-то капало...
"Как я здесь оказалась?" - подумала Лиза, оглядываясь по сторонам в поисках выхода. Встала из угла, в котором она сидела и сделала несколько шагов по этой "комнате". "И где же дверь?" - бился в голове единственный вопрос.
Дверь оказалась совсем рядом, и даже была открыта. Лиза радостно толкнула её рукой и...очутилась в полутёмном длинном коридоре. А точнее, в каком-то туннеле. Под самым его потолком горели какие-то тусклые лампочки. Освещение было такое, что едва можно было что-то разглядеть в радиусе вытянутой руки. Лиза посмотрела вниз. Бетонный грязный пол, рельсов не было. "Значит, это не метро" - подумала она и пошла вперёд, справедливо рассудив, что если двигаться, а не сидеть на одном месте, то рано или поздно куда-нибудь, да выйдешь. А выйти из этого странного места ей очень хотелось. Оно нагоняло на неё какую-то холодную смертельную тоску и ужас. И она шла и шла дальше по туннелю, который и не думал заканчиваться.
Вдруг, откуда-то слева послышался какой-то шорох. И кто-то схватил ее за руку. Лиза вскрикнула от страха и неожиданности. Прикосновение было холодным, это была человеческая рука. Через мгновение перед ней показалась женщина. Рыжеволосая, в длинном платье темно-вишневого цвета. "Похоже на бархатное" - подумала Лиза. Глаза женщины почему-то были завязаны длинной черной лентой с серебристой каймой. Незнакомка всё так же держала Лизу за руку.
- Помогите мне, - тихо прошептала она, - Я никак не могу найти выход отсюда.
- Кто Вы?, - спросила Лиза, - И почему у Вас завязаны глаза? Развяжите их, здесь же и так темно.
- Я...я не могу, - как-то запинаясь проговорила женщина. Она опустила голову и её красивые рыжие волосы упали ей на грудь.
- Я не могу, - повторила она, - Мне запретили. Я всё время должна быть в этой повязке.
- Кто Вам запретил? - воскликнула Лиза.
Женщина молчала. Лиза внимательно посмотрела на нее и увидела скатившуюся по её щеке слезинку.
- И давно Вы здесь? - спросила она странную женщину.
- Я... я не знаю...не помню, - ответила она, - Но да... я здесь уже давно...Я потеряла счёт времени. Помогите мне, прошу Вас! - она опять судорожно схватила Лизу за руку, - Одна я никогда не найду выход отсюда.
- Ну... пойдёмте, - проговорила Лиза и взяла холодную ладонь женщины в свою руку, - Пойдемте искать выход.
Я тоже не хочу здесь находиться.

Лиза чувствовала неимоверную усталость. Сколько они уже прошли по туннелю, она не знала, но шли они очень долго. А туннель или коридор всё никак не заканчивался. Рыжеволосая женщина молча шла за ней, и Лиза слышала в темноте её тяжёлое прерывистое дыхание. Вдруг Лизе показалось, что навстречу им подул какой-то слабый ветерок.
- Вы чувствуете? Ветер.. - сказала она женщине.
Та молча кивнула. Выглядела она совсем уставшей. Но Лиза, всё также ведя её за руку, пошла вперед. Движение воздуха навстречу как-будто усилилось, они сделали ещё с десяток шагов и... Лиза плечом наткнулась на твердую стену. Дальше прохода не было. Он был как-будто замурован. А, может быть, здесь всегда была только эта каменная стена. И ничего больше. Лиза в изнеможении прислонилась спиной к стене.
"Что же делать?" -эта мысль пульсировала в ее сознании, - Как же выйти отсюда? Она отошла назад и задумалась. И вдруг, справа, увидела едва пробивающуюся внизу полоску света.
- Пойдемте! - громко сказала она женщине, схватила ее за руку и пошла навстречу этой тоненькой светлой полоске. Протянула вперед, в темноту руку. Рука уперлась во что-то твердое, Лиза с усилием надавила. Это была дверь. И она открылась...

Свет.
"Как много света" - подумала Лиза, зажмурив глаза. Потом тихонько приоткрыла их. Свет струился с неба, он был как-будто солнечный, но более мягкий, какой-то золотистый. И было поле. Большое поле, заросшее зеленой травой, в которой виднелись алые маки и синели какие-то мелкие цветы. "Наверное незабудки" - подумала Лиза. В лицо подул приятный тёплый ветерок. И она обернулась назад, вспомнив про дверь, ведущую из страшного туннеля. Но никакой двери за спиной не оказалось. И туннеля тоже. Было только поле. И они, стоящие в густой траве. Лиза посмотрела на свою спутницу. Она так и была в своей черной повязке на глазах. Лиза потянула за один из концов черной ленты, и повязка упала вниз. Рыжеволосая женщина закрыла лицо руками. Видимо после долгого блуждания в темноте солнечный свет был для неё особенно болезненным. Но через некоторое время она убрала руки от лица и обернулась к Лизе. Девушка заметила, какие у нее красивые зеленые глаза. А над верхней губой была большая родинка.
- Спасибо Вам, милая, - быстро проговорила женщина, - Я уже не верила, что выберусь из того страшного места.
Лиза улыбнулась ей в ответ.
И тут она заметила, что в этом поле есть кто-то ещё. Чуть поодаль от них стоял высокий светловолосый человек. Женщина, повернувшись, тоже увидела его.
Она прижала руки к груди, как-будто сдерживала сердцебиение.. или крик. Подбежала к этому человеку, и он обнял её.

Лиза подошла к ним чуть ближе.
- Лисичка, родная моя - шептал ей этот человек, целуя ее и гладя её красивые рыжие волосы.
Женщина тоже обнимала его и плакала. И это были слёзы радости.

"Где же Глеб?" - подумала Лиза. Она отошла от этой счастливой пары в сторону, наклонилась к крупному алому маку, на котором сидела какая-то маленькая бабочка.
И... проснулась.

"Вот такой вот сон, Глеб", - закончила Лиза свой рассказ, - Ничего себе, да?
И у меня какое-то ощущение, как-будто я уже раньше знала эту женщину. Ну...или где-то слышала о ней...или читала.

Глеб молчал, потрясённый её рассказом.
- Кажется, я знаю, кто эти люди, - тихо сказал он через некоторое время.
- Что? - переспросила его Лиза, - Кто они, Глеб?
- Неважно, милая, - Глеб обнял её и поцеловал, - Главное, что у них сейчас всё хорошо.
И у нас с тобой тоже. Я люблю тебя.


/март-май 2012/

05-06-2012   Copyright by Satura
 

 
   
общая оценка:: 5.00 || голосовало:: 1
 

 
Ваше имя *
BB Code
[Помощь]
Смайлики
 
Ваш отзыв *
Отправить приватно    
Код
(если не видно цифры-кликните на картинке)
*
поля, отмеченные звездочкой * обязательны к заполнению
 

 
 
 
  
 
Вход
Логин
Пароль
Регистрация
Забыли пароль?
 
 
Онлайн 
Гостей онлайн: 55
 
Больше всего посетителей одновременно (1934)
здесь было 06-11-2019 16:43
 
 
Авторское
  Любовная лирика (Стихи) 17
  Повести, Романы (Проза) 1
  Рассказы (Проза) 3
  Стихи, не вошедшие в рубрики (Стихи) 14
  Западная поэзия (Стихи) 2
  Гражданская лирика (Стихи) 1

Самое читаемое
  Срывала белые цветы... (1051)
  Два шага до Бога... (942)

 
 
Авторы портала
& * - . 1 4 = A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z А Б В Г Д Е Ё Ж З И І Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я [ _ ~  
 
 
Контакты
Напишите нам
 

 
 
Copyright  © 2001-2021 Taspol.Info   Права на опубликованные произведения на Литературном Портале Taspol принадлежат их авторам
      
Наши партнеры: